Виссенто сплюнул кровью на камни, вытер губы тыльной стороной ладони.
— Подвал собственного дома. Мартинес держал меня там три недели. Кормил как собаку, бил для удовольствия. Сегодня его люди перепились в честь вашего прихода. Двое уснули, третий… — Он оскалился, показав щербину на месте выбитого зуба. — Третий уже не проснётся.
— Один ушёл из города?
— Через выгребную яму за конюшней. Не спрашивай, как я не задохнулся. — Он схватил мою руку, пальцы его были горячими, в лихорадке. — В городе хаос. Мартинес объявил, что перекроит всё: земли Альвареса и Родригеса отойдут его людям, церковь закроют, торговлю с русскими запретят. Местные трусят, но уже шепчутся. Если ударить сейчас — они могут повернуть штыки.
— Ударить нечем, — отрезал я. — У меня сорок человек против сотни.
Виссенто усмехнулся. В этой усмешке не было веселья — только холодная, вымороженная ненависть.
— Значит, не штурмуй. Бери их голодом и страхом. Перекрой дороги. Ни одного мешка с зерном в город, ни одного быка. Через неделю они начнут жрать крыс. А когда начнут — мои люди внутри поднимут головы. У меня есть те, кто не продался. Ремесленники, мелкие торговцы, пастухи. Они ждут знака.
Я посмотрел на Токеаха. Индеец стоял молча, но я знал — он слышал каждое слово.
— Перекроешь дороги?
Токеах кивнул, лицо его осталось невозмутимым.
— Мои люди знают все тропы. За три дня никто не войдёт и не выйдет. Даже мышь не проскочит, если я скажу.
— Тогда говори.
Первые сутки прошли в тишине. Токеах растворился в предгорьях со своими следопытами, и только редкие дымы сигнальных костров на вершинах холмов говорили о том, что они ещё живы и держат невидимую сеть.
На второй день Сокол приволок первого гонца. Худой метис в рваном пончо, с кожаной сумкой через плечо, бился в руках солдат, как птица в силках. По лицу его расплывался лиловым пятном крупный синяк, видно, приложили его «ласково» при задержании.
— Кому вёз? — спросил я, когда его бросили к моим ногам.
Метис молчал, только зыркал по сторонам, ища пути к бегству. Я кивнул Соколу. Казак неспешно вытащил нож, погладил большим пальцем лезвие.
— Дону Альваресу, — выплюнул метис. — Письмо от Мартинеса.
— О чём?
— Не знаю. Я не читаю, я вожу.
Я разорвал пакет. Пара строк по-испански, торопливые каракули: «Альварес, собирай своих. Завтра ночью жду у восточных ворот. Если не придёшь — пеняй на себя. Твои земли пойдут другим».
— Своих? — переспросил я, глядя на метиса. — У Альвареса есть люди?
Тот кивнул, поняв, что запираться бесполезно.
— Два десятка. Пастухи, охранники. Но они наёмники, за деньги пойдут за кого угодно.