Перед глазами всплыл образ маленькой девочки с рыжими волосами и глубокими серыми глазами. Алису я видела только на фотокарточках, в жизни ни разу. Но каждый раз, когда Нина говорила о дочке с такой теплотой и любовью, мне казалось, что я знакома с Лисенком лично. Так называла подруга свою кроху. Ради ее будущего Нина и переехала из солнечного Абрау-Дюрсо в город, который не верит слезам. Самое страшное, что все так внезапно произошло. А еще упущенное время…
Малышку тошнило несколько дней, она была вялая и апатичная. Чтобы не волновать дочь, Людмила – мать Нины, ничего не стала говорить о недомогании Алисы, посчитав, что малышку мучает ротовирусная инфекция, с которой они с легкостью справятся за пару дней. Не смотря на стандартные способы борьбы с вирусом, лучше малышке не стало. Не помог ни «Полисорб», ни кисель, ни вода, разведенная с марганцовкой… Ситуация только ухудшилась. Людмила решилась позвонить Нине уже тогда, когда маленькая Алиса лежала в больнице… и не приходила в сознание. Местные врачи лишь разводили руками, признавая свое бессилие, прямо говоря о том, что малышке требуется более глубокое обследование.
Казалось, в мою память навсегда впечаталось, как я поднимала ревущую Нину с колен, как вела ее, шатающуюся из стороны в сторону и потерявшую всякие ориентиры, вдоль зеркального коридора, придерживая крепко за талию. Мне было страшно. Я никогда не видела всегда сильную подругу такой беспомощной и нуждающейся в поддержке.
Ни-ког-да. Даже о бывшем муже-алкаше Нина всегда говорила с усмешкой на красивых полных губах. О том, как он поднимал руку на нее, беременную Алиской, как неделями не выходил из запоев… Я всегда поражалась ее смелости, ее духу – всему тому, чего так не хватало мне. Для меня она была чем-то вроде крепкой каменной стены. Казалось, ей нисколечко не страшен ни бурный поток холодных вод, ни землетрясение в тысячу баллов. Но у всех нас есть ахиллесова пята. И сейчас я своими глазами видела, что происходит с человеком, как он в одно мгновение разрушается, когда судьба затрагивает самое священное для него.
Нина держалась за меня, как слепой на тонком канате, которому предстоит перейти обрыв, который знает, что стоит сделать один неверный шаг и все… пропасть. Темнота. Ничего. Абсолютное безмолвие и отчуждение.
– Вот так, садись, моя хорошая, – убирая влажные пряди волос с заплаканного лица Нины, шептала я, усаживая подругу на низкий французский диванчик. Гладя пальцами дрожащие плечи Нины через тонкую ткань оранжевого платья, я лихорадочно думала о том, что надо что-то предпринимать. Мы не можем сидеть сложа руки!