Он выдохнул. Как будто всё это время тоже держал внутри слишком многое. А потом достал из кармана маленькую коробочку. Я уставилась на неё.
— Ты же сказал…
— Я сказал, что без театра. А не без кольца. Не обижай меня сравнением с идиотами.
Я рассмеялась в голос. Когда он надел кольцо мне на палец, я вдруг подумала о той Алине, которая когда-то стояла в мраморной прихожей дома Воронцовых и понимала, что её жизнь сломали. Если бы тогда кто-то сказал ей, что впереди будет вот это: дети, которые снова смеются, работа, в которой она сильная, мужчина, который не просит ужаться, и кольцо, надетое не как символ присвоения, а как знак выбора — она бы не поверила. А зря.
Финальный удар и последнее поражение Ильи
Илья узнал о нашей помолвке не от меня. От Леры. Это был, пожалуй, идеальный способ. Потому что моя старшая дочь, которая за этот год выросла лет на пять морально, приехала к нему на законную встречу, увидела, как он в очередной раз начинает разговор из серии «Надеюсь, мама всё-таки одумается…», «Этот ваш Грант не тот, за кого себя выдаёт…», «Ты же понимаешь, что нормальная женщина…» И просто сказала:
— Пап, мама выходит замуж. Смирись уже.
Как потом рассказывала сама Лера, он впервые за весь разговор потерял лицо. По-настоящему. Без красивой выдержки.
— За кого? — спросил он, хотя всё и так понял.
— За того, кто не делает из любви средство давления, — ответила моя дочь. — Попробуй как-нибудь, может, удивишься.
Господи. Иногда я начинала подозревать, что эта девочка не моя дочь, а мой личный кармический мститель.
После этого Илья приехал ко мне. Последний раз. Не к дому, не с криками, не ночью. Днём. Один. Без Кристины, без охраны, без пафоса. Мы встретились в кафе рядом с судом — нейтральная территория, предложенная Ремезовым. Я пришла сама. Спокойно. Потому что уже не боялась. Он выглядел старше, сильно осунулся, глаза жёстче. Но было в нем что-то ещё. Пустота, наверное.
— Ты правда выходишь за него, — сказал Илья вместо приветствия.
— Да.
Он усмехнулся. Безрадостно.
— Быстро.
— Нет, Илья. Просто ты очень долго думал, что после тебя я должна остаться поломанной.
Он молчал. Долго.
— Я любил тебя, — произнёс наконец.
Вот это было неожиданно. Почти смешно. И очень поздно. Я посмотрела на него внимательно.