Кладу телефон на стол и продолжаю сидеть на месте. Не спешу никуда уходить, хотя за окном уже вечер. Да и куда мне спешить? Домой? К мужу-предателю?
Нет уж, лучше останусь здесь в пустой аудитории.
Дверь кабинета резко открывается и внутрь входит уборщица со шваброй. Едкий запах хлорки мгновенно разносится в воздухе, я непроизвольно морщусь.
— Ой, Марина Юрьевна, вы ещё здесь? — восклицает удивлённо уборщица, после того как ставит ведро с водой через порог. — А я хотела промыть полы туту по-быстрому.
— Уже ухожу, — растягиваю губы в улыбке и встаю из-за стола.
Сегодня, похоже, моим планам не суждено сбыться.
— Хорошего вечера, Марина Юрьевна, — кивает охранник, когда я прохожу мимо.
— И вам, — отвечаю автоматически, даже не пытаясь изобразить подобие улыбки. Чем больше шагов я делаю, тем острее становится моё нежелание ехать домой.
Воздух снаружи свежий, прохладный, пропитанный сыростью ночи. Вдыхаю глубже, но в груди легче не становится. Университетские аллеи в темноте выглядят совсем иначе — высокие деревья, будто чёрные исполины, вытягивают ветви к небу, качаясь в слабом ветерке. Фонари отбрасывают длинные тени на тротуарную плитку, их свет кажется слишком резким, вырывая из темноты куски реальности.
На парковке машин почти не осталось. Я снимаю сигнализацию, тихий писк эхом расходится в тишине. Открываю заднюю дверь и ставлю на заднее сумку с ноутбуком. Собираюсь уже сесть за руль, когда за спиной раздаётся знакомый голос:
— Ну наконец-то. А я уж думал, ты насовсем в универе решила остаться.
Вздрагиваю. Не от испуга, а потому что Виталик — последний человек, кого мне хочется сейчас слышать. И тем более видеть.
Нехотя оборачиваюсь.
Муж стоит, засунув руки в карманы, чуть склонил голову набок. В полумраке его лицо кажется таким чужим — или это просто я перестала его узнавать после вчерашнего?
— Чего тебе? — мой голос ровный, но внутри всё напрягается.
— Да так, — он пожимает плечами и делает пару шагов навстречу. — Переживаю о тебе, жена всё-таки.
Жена. Всё-таки.
Как будто это не статус, и не связь, и не история длиною в четверть века, а просто формальность. Как будто я — не человек рядом с ним, а вещь, которую по привычке кладут на одну и ту же полку вечером после работы. Словно он ставит галочку в каком-то внутреннем списке: «Ну жена же, значит, надо проявить участие».
Внутри поднимается глухая, тошнотворная волна. Гнев? Обида? Нет. Скорее отвращение.
Я вглядываюсь в лицо Виталика, пытаясь увидеть там хоть что-то… хоть что? Раскаяние? Боль? Нет. Там всё та же лёгкая полуулыбка и спокойная уверенность, что он держит ситуацию под контролем.