Она великодушно отодвигается к самой стене, чтобы дать мне больше пространства.
В ноздри врывается знакомый до боли, родной аромат, но с какими-то новыми нотками…
Утонченное переплетение крема для тела с легким ароматом жасмина, чувственных духов и… и чего-то такого, едва уловимого, но присущего только ей.
Волнующего. Манящего.
На меня накатывает.
Татьянины глаза блестят совсем близко.
Такая она миниатюрная, утонченная… Словно… словно, за эти несколько дней она вдруг сильно изменилась и… продолжает меняться дальше.
Смотрю на нее внимательно, вдыхая этот аромат и совершенно забываю, где мы и что делаем.
– Воронцов, ты чего?
А я и сам не понимаю – чего.
В голове какая-то каша. Хочу ответить грубовато «ничего», а вместо этого неожиданно спрашиваю:
– Таня, у тебя кто-то появился?
В его глаза проносится что-то неуловимое. Она сжимает губы и смотри на меня волком:
– Не твое дело, Воронцов. Мы разошлись, ты забыл?
Не успеваю ответить – лифт останавливается, и Татьяна проскальзывает вперед.
Требовательно звонит в квартиру.
Из-за двери доносится шарканье и поскрипывание половиц.
– Кто? – грубоватый мужской голос.
– Я пришла за своей дочерью.
Пауза.
Я обхожу Татьяну близко-близко и еще раз вдыхаю аромат.
Встаю перед ней, словно защищаю от чего-то.
– Она не хочет с тобой говорить. Убирайся.
Кровь во мне вскипает. Аж до трясучки в пальцах – в этих словах столько наглости и хамства! Незаслуженного! По отношению к женщине! К матери той, которая сейчас с тобой в квартире.
Выдыхаю медленно и облокачиваюсь ладонью о металлическую дверь.
– Послушай ты, козел, – чувствую, как за дверью меня напряженно слушают. – Моей дочери восемнадцать. Я ее отец, здесь – ее мать. Если через три секунды она не появится за дверью, то я вызываю полицию и пишу заявление на изнасилование.
Через долю мгновения за дверью начинается ругань и возня.
В женском голосе я узнаю Ленин и от сердца немного отлегает.
Щелкает замок, дверь приоткрывается и в этот проем вылетает растрепанная дочь.
Я тут же обхватываю, а дверь мгновенно закрывается.
Одним взглядом охватываю всю ее: фигуру, лицо, глаза – все ли с ней в порядке…
Лена отстраняется. Она смотрит на нас недовольно, зло…
Кивает в сторону Татьяны:
– С ней я никуда не пойду…
Татьяна
Дергаюсь, словно от пощечины.
К такому отношению невозможно быстро привыкнуть, и я все-таки живой человек, не говоря о том, что мать.
Но быстро беру себя в руки.
Сердце бьется, обливаясь болью, но следующие слова я произношу на удивление спокойным и ровным тоном:
– Конечно, не пойдешь.