– Простите… – голос дрожит, слезы подступают, горячие, предательские. – Просто… объясните мне. Пожалуйста.
Лена тяжело вздыхает, опирается ладонью о стол. В ее глазах – не удивление, а какое-то усталое раздражение, будто я надоедливая муха, которую она терпит из вежливости.
– Мам… – начинает она, и в этом одном слове – целая пропасть, между нами. Ты совсем себя запустила… стала бледной, скучной… неинтересной…
А я стою и чувствую, как рушится все, во что я верила.
Каждое слово моей восемнадцатилетней дочери режет по сердцу тупым ножом.
Я перевожу взгляд с Лены на Севу.
– Ты… тоже так считаешь?
Сева краснеет, его пальцы сжимают край стола, суставы белеют.
Он отводит глаза, потом снова поднимает их на меня – в них что-то неуверенное, почти виноватое.
Лена молчит, но её взгляд – как приказ.
– Да, – выдыхает он наконец. – Лена права. Я тоже так считаю.
Смотрит на меня не зло, не со злорадством – с усталой жалостью.
Словно получаю под дых.
Воздуха катастрофически не хватает. Легкие горят огнем, а я просто не могу сделать вдох – тело сводит от боли.
В висках бешено бьет пульс.
Как? Когда?
Эти вопросы словно яркие фонари вспыхивают перед глазами.
Происходящее настолько ужасно, что я до сих пор не могу в это поверить.
Может я сошла с ума?
Или мои самые страшные кошмары воплощаются наяву?
– А Лиза клёвая, – вдруг добавляет Сева, и его голос хрипит. – Мам, папе и правда будет лучше с ней. Пойми. И нам – с ним.
Лена толкает его локтем, шипит:
– Хорош.
Но Сева не останавливается.
Откашливается и продолжает добивать.
– А ты… сможешь пожить для себя, – будто бросает кость бездомной собаке из жалости.
Мир сужается до точки.
Пожить для себя?
Я всегда хотела иметь семью: большую, дружную и любящую.
Бог даровал мне двоих замечательных детей…
Я никогда не отделяла себя от семьи: муж, дети – все это на первом и единственном месте в моей жизни.
А сейчас оказывается так словно я прислуга, вышедшая в тираж.
Поддержать и заботиться о муже? Всегда. Как бы ни было тяжело с детьми, которые оба росли беспокойными и не спали ночами. Как бы я ни уставала в круговороте быта – для него всегда был приготовлен ужин, а дом согревал домашним уютом.
А дети? Только мать представляет сколько труда вложено в воспитание детей и содержание дома.
А теперь ледяное, грубое – ты СМОЖЕШЬ пожить для себя.
Как будто я – отработанный материал. Как будто я им больше не нужна.
Губы дрожат. Хочется закричать. Хочется обнять их и не отпускать.
Но я просто стою.
И молчу.
Лена делает ко мне шаг, но останавливается.
– Мам, ты только не принимай близко к сердцу… Когда ты все спокойно обдумаешь, то поймешь, что в этом виновата ты сама, – она смотрит на меня по-женски, это читается в ее взгляде.