Пальцы сами набирают нужные цифры, хотя в глазах немного рябит.
– Все, машины уже в пути! – через десять минут объявляет Ника.
– Иди, проконтролируй погрузку, – киваю я, отправляя подписанный договор. – Я потом присоединюсь.
Дверь закрывается за ней, и я наконец позволяю себе обмякнуть в кресле. Напряжение немного отпускает, но голова…
Боже, как же она болит.
Я никогда не пью таблетки.
Боль не была частой гостьей в моей жизни, но теперь… Как все быстро меняется.
Сейчас боль острая, нестерпимая, будто кто-то вгоняет раскаленный гвоздь прямо в висок.
Встаю и иду к аптечке.
Выпиваю таблетку и иду в туалет – умыться ледяной водой.
День только начинается, и мне нужно взять себя в руки.
Ледяные струи обжигают кожу.
Я плескаю воду на лицо, на шею, на запястья – пытаясь сбить внутренний жар.
И только когда открываю глаза – вижу.
В раковине – алые разводы.
По моему лицу стекают красные дорожки, смешиваясь с водой.
Кровь.
Я поднимаю голову и в зеркале видим бледное лицо с размазанным макияжем, идущими из носа алыми струйками.
Руки дрожат, когда я хватаю бумажные полотенца, прижимаю к носу.
Это просто стресс. Просто усталость.
Но где-то в глубине сознания уже звучит тихий, холодный голос:
А что если это не просто стресс?
Татьяна
Тяжелый вопрос возникает сам собой: тогда что это?
Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. В голове – хаос:
Опухоль? Инсульт? Или просто… я умираю от стресса?
Вихрь предположений одно хуже другого.
Усилием воли беру себя в руки.
Стискиваю челюсти, пока зубы не начинают ныть.
– Нет, – вслух говорю я, сжимая край раковины. – Сейчас не время.
Глубокий вдох. Выдох.
– Это просто капилляр. Лопнул от напряжения. И все.
Спасибо муженьку за доставленные подарочки.
Тоненький голосок внутри тут же добавляет: и деток надо не забыть поблагодарить.
Я резко отмахиваюсь от этой мысли, как от назойливой мухи.
Кажется, что так думать – преступно. Кажется, что хорошая мать так никогда не подумает…
Но тут же всплывают лица детей в момент коллапса: Лена особо и не смотрела на меня – так ей трудно было оторваться от телефона. Он-то важнее, конечно.
А Сева просто ковырялся в тарелке.
Лениво так.
А я, между прочим, встала раньше каждого из них, чтобы завтрак приготовить.
И вот за это они меня и предали – за то, что была добра к ним.
И наивно полагала, что и они также добры ко мне.
Жесть вообще. Лучше об этом пока не думать… А то снова сосудик какой лопнет.
Но не думать не получается, потому что в след за лицами вспоминаются ужасные слова: хотим жить с папой и Лизой.