— Сойдет, — сказала она, стараясь быть невозмутимой, хотя сердце колотилось где-то в горле.
Он повернулся к ней, и в полумраке его лицо казалось серьезным, без привычной ухмылки.
— А мне очень понравилсь.
Он не стал спрашивать разрешения.
Он просто посмотрел ей в глаза, как бы проверяя, и медленно, почти нерешительно, приблизился. Его пальцы коснулись ее щеки, шершавые от работы с металлом. От неготпахло мужеством и риском.
Первый поцелуй был был почти голодным, чуть грубоватым, полным неподдельного желания и той самой силы, что исходила от него. Она ответила ему с той же страстью, вцепившись пальцами в его мятущую футболку. Это было признанием. Двух одинокых бойцов, нашедших друг друга на пыльном рынке жизни.
Он оторвался, тяжело дыша, упрелся лбом в ее лоб.
— Вот и договорились, — прошептал он хрипло. — Теперь ты моя девушка. Предупреждаю, я — как тот «Москвич». С характером. И если что, я тебя никогда не брошу.
***
Настоящее.
Глухой стон вырвался из груди Аланы. Она оттолкнулась от стены, сжимая виски. Эта память, такая яркая и чистая, обжигала сейчас больнее, чем картина измены.
«Никогда не брошу».
— О, прости, — ее голос зазвучал ядовито-сладко, — что, помешала моему любимому седовласому волку кончать в мою юную, глупенькую племянницу? В нашей постели. На наших подушках. За несколько дней до того, как мы должны были праздновать двадцать пять лет совместной жизни. Я что-то упустила?
— Алана, не усложняй, — он отмахнулся, словно от назойливой мухи, его взгляд стал твердым. Это был уже не любовник, а партнер на переговорах. — Все гораздо проще. Не придумывай лишнего.
— «Не усложняй»? — она рассмеялась, и этот смех прозвучал ужасно, как скрежет стекла. — Игнат, мы с тобой двадцать пять лет строили все. С нуля. С рынка, с одной захудалой Жигули на перекупе. Мы строили не тольно бизнес, но и нашу жизнь. И знаешь, что ты только что сделал? Ты взял и самолично, собственными руками, разобрал по кирпичику наши стены.
— Прекрати! — его голос опустился на опасно низкую, уверенную частоту. Он поднялся во весь рост, запахнул халат с таким видом, будто облачался в дорогой костюм, а не прикрывал наготу. Его взгляд был тяжелым и спокойным, без тени оправданий. — Что случилось, то случилось. И это факт. Истерика ничего не изменит.
Холодная ярость, казалось, выжигала изнутри Алану. Она сделала шаг к нему, и теперь они стояли друг напротив друга, как два равных противника на ринге, где вместо перчаток — двадцать пять лет общей жизни.
— Истерика? — ее губы искривились в улыбке, в которой не было ни капли веселья. — Ты называешь это истерикой? Я называю предательстом. И ты, Игнат, перестал быть мужчиной. Мужчина несет ответственность. Мужчина держит слово. Мужчина охраняет свой очаг, а не гадит в него, как последний шакал, привлеченный запахом дешевой тухлятины. —ее взгляд, полный ледяного презрения, на мгновение скользнул по дрожащему комку под одеялом, и Марика, почувствовав его на себе, снова громко всхлипнула.