Я потянулась к его ремню, смотря в черные, наполненные жаждой глаза, но он остановил меня, перехватил руки.
— Кьяра, — сказал он низко. — Я сам. Иди в воду.
— Что я там не видела, Арагон? — усмехнулась я. — За годы нашей совместной жизни, — вернула ему его же ответ.
Он улыбнулся краешком губы, и глухо, почти беззвучно выдохнул:
— Ведьма-а…
Я тоже улыбнулась уголками губ и отвернулась.
Подошла к краю источника, спустила в воду ноги, привыкая к температуре, а потом медленно опустилась в нее.
Тёплые волны сомкнулись вокруг тела, обволакивая кожу.
Я слышала, как позади меня Арагон снимает остатки одежды, но не оборачивалась.
Вода поднялась до груди, я немного отплыла к противоположной стороне.
Когда обернулась, он уже был в воде, по грудь. Я подплыла к нему.
Он протянул руку к мылу, а я, не дожидаясь, потянулась к его спутанным волосам, собранным в небрежный узел. Он молча подался ближе.
Я распустила волосы — они рассыпались по плечам. Он сделал тоже самое и расплёл мою косу.
Густой туман делал всё вокруг нереальным, будто мы оказались вне времени.
Он развернул меня к себе спиной.
Сам присел на каменный выступ в воде, так, чтобы не намочить бинты — хотя это было бессмысленно.
Положил руки мне на плечи, чуть надавил, направляя ниже, чтобы я погрузилась. Потом начал распутывать и намыливать мои волосы. Пахло кедром.
Он распутывал пряди за прядью, осторожно, словно боялся причинить боль.
Несколько раз омыл меня с головы до плеч, потом мыльными ладонями провёл по шее, по спине. На груди я остановила его руки — не позволила.
Мы и так шли по слишком тонкому мосту между тем, что можно, и тем, что нельзя.
Я повернулась к нему.
В его взгляде было столько жадного огня. Я подняла руки к его волосам — теперь моя очередь. Тот развернулся ко мне спиной, погрузившись в воду и оперившись на каменный выступ руками, он запрокинул голову назад.
Длинные, густые, спутанные волосы были такими же длинными, как у меня. Я неторопливо вымывала их, разделяя прядь за прядью, чувствуя, как его дыхание становится неровным.
Он едва заметно вздрагивал, сжимал пальцами каменный край, напрягался всем телом.
Но держал себя в руках.
Я положила мыло рядом с ним и начала смывать остатки пены с его спины.
Пальцы скользили по шрамам — старым, новым, пересекающим кожу.
Их было так много, что сердце сжималось от боли.
Потом я повернула его к себе. Его глаза были чёрными, полными сдержанного желания. Грудь тяжело вздымалась.
Я сняла повязку, обмыла рану, огладила мыльными руками его плечи и живот.
— Дальше я сам, — сказал он тихо, почти шёпотом.