На последнем слове Яшин морщится, будто вместо бекона заглотил лимон.
— Не называй его так.
— Почему? — поднимаю бровь. — Владлен все еще мой муж. Двадцать лет я звала его «мужем», за один день привычку не сломаешь.
Яшин хмыкает:
— Ну, ладно… У всех есть свои недостатки. У тебя, вот, — бросает взгляд на мою нетронутую тарелку, — ужасный вкус на мужчин.
— Конечно, я ведь и за тобой замужем была.
— Именно! Я себя и имею ввиду. Такой придурок, сам с себя в шоке! Борзый, нищий и дурной! Как ты вообще меня выбрала, с твоим то умом?
— Сердцем, Влад! – Вздыхаю я, делая большие глаза. — Безгранично добрым… но таким тупым сердцем!
Он внезапно запрокидывает голову и разражается таким хохотом, что даже Граф поднимает ухо от своей миски:
— Боже, как я скучал по этим твоим убийственным ответам!
Его смех – громкий, немного хрипловатый, настоящий. Тот самый, из наших студенческих лет.
Я смеюсь тоже. И тоже громко, тоже по-настоящему. Сейчас, в эту минуту, мне так хорошо, что щиплет в груди от счастья. Кажется, будто время замедлилось, будто этот момент, этот хохот, этот взгляд Влада – навсегда. Как раньше, как в те дни, когда мы были молоды и беспечны, когда будущее казалось бесконечным, а счастье нерушимым.
Но все обрывается за секунду.
Телефон Яшина загорается синим в полумраке кухни, И Влад, бросив один только взгляд на экран, встает из-за стола.
— Извини, Кариш, нужно ответить, — говорит он уже другим тоном, деловым, отстраненным. – Сын звонит.
И прежде чем я успеваю моргнуть, он шагает в коридор, оставляя за собой пустоту.
Сын звонит. Звонит сын.
Сын, сын, сын… звонит, звонит, звонит.
Сколько не компонуй эти два дурацких слова, их смысл от этого не изменится.
У Яшина есть ребенок. А значит, есть и жена, или женщина, которая этого самого ребенка родила. И жизнь моего бывшего так же не стояла на месте, как и у меня.
От всего этого становится очень горько, обидно и смешно.
Ну ты, Карина Викторовна, даешь! Решила, что можно в одну реку войти дважды, да позабыла, что в реке этой не вода, а кислота, на дне не камни, а штыки, а на поверхности — пираньи. И кругом таблички «Не подходи — убьет!».
Смеялся он, видите ли! И я смеялась вместе с ним. И пока мы тут задорно хихикали, как два подростка на свидании, у него там сын… и жена… и может даже не одна, а целый гарем.
Граф тоскливо поднимает морду и смотрит прямо на меня. Его голубые глаза – сплошное недоумение. Он будто спрашивает, что случилось и почему такое сочное веселье за секунду превратилось в тоскливое бесформенное… ничего.
— Гав?! – Осторожно интересуется он.