Я очарована двойной клавиатурой органа. Благодаря своему близкому знакомству с фортепиано и заданиям по сольфеджио, которые давала мне мадам Декомб, я даже довольно бегло читаю трехстрочные партитуры. Баховскую Кантату 147 я расшифровываю с относительной легкостью. Ив изумлен и спрашивает, учила ли я уже эту пьесу.
– Нет, но я вспоминала то, чему учила меня мадам Декомб.
Он замечает почтительный блеск в моих глазах, когда я упоминаю ее, и впадает в бешенство, расшвыривая лежащие на рояле ноты по всей комнате. Когда я вижу на полу свою драгоценную «Венгерскую рапсодию», у меня перехватывает дыхание. Ив стразу же замечает это и с ненавидящим взглядом хватает ноты и разрывает их в мелкие клочки.
Вторая «Венгерская рапсодия» Листа является для меня священным воспоминанием. Мадам Декомб подарила мне ее давным-давно со словами: «Вот ради чего ты трудишься. Однажды мы поработаем над ней вместе». Когда мне грустно, стоит лишь подумать об этих нотах – и у меня хватает духу держаться. Словно она говорит мне, что другая жизнь возможна, и я не обречена оставаться здесь вечно.
Мне уже десять лет, и я отваживаюсь делать вещи, о которых всего пару месяцев назад мне и не мечталось. По ночам, к примеру, хоть мне и по-прежнему не разрешается выходить из спальни, я встаю и иду на «прогулку» по дому.
Не знаю, почему мне приходит в голову обратиться к Мирей, жене Ива. На самом деле ей не разрешается со мной разговаривать, и она рискует быть избитой своим скорым на расправу мужем. Но я все равно незаметно передаю ей маленькую записку, в которой прошу раздобыть для меня клейкую ленту. В доме такой нет, но у Ива она есть, я видела, как он подклеивал ею ноты. Мирей удается тайком сунуть мне бобину ленты.
От ее доброты у меня заходится сердце. Однако, по-прежнему тревожась, я прошу ее не говорить об этом никому. Она прикладывает к губам палец и шепчет:
– Не волнуйся, я понимаю.
Той ночью я склеиваю свою драгоценную «Рапсодию», кусочек за кусочком, как пазл. Закончив, я прячу ее в сборнике этюдов Черни. Ив их терпеть не может, так что невелик риск, что он когда-нибудь их откроет.
Мне уже десять лет, и я отваживаюсь делать вещи, о которых всего пару месяцев назад мне и не мечталось. По ночам, к примеру, хоть мне и по-прежнему не разрешается выходить из спальни, я встаю и иду на «прогулку» по дому. Это прогулки не ради удовольствия: я получаю синяки, ударяясь о стены, но надеюсь, что мне удается наставить пару синяков и этому проклятому дому. Я ненавижу его и хочу, чтобы он знал, что́ я чувствую.