Несмотря на то, что мы с Егором живем вместе уже полгода, тот самый червячок сомнения
иногда все еще шевелится внутри. Я машинально втягиваю живот и пытаюсь прикрыть руками
полные бедра, выискивая несуществующие изъяны.
— Даже не думай прятаться от меня, — раздается с кровати хрипловатый, сонный голос.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь.
Егор проснулся.
Он лежит на спине, закинув руки за голову, и смотрит на меня тем самым потемневшим, тяжелым
взглядом, от которого у меня каждый раз слабеют колени.
Его реабилитация творит чудеса: он уже ходит с тростью, мышечный корсет восстановился, а
шрамы на груди и плече побелели, превратившись в своеобразную роспись на его мощном теле.
Он отбрасывает одеяло, берет свою трость и, слегка прихрамывая, подходит ко мне.
— Я просто… мне кажется, я немного поправилась за этот месяц, — неуверенно бормочу я,
пытаясь отвернуться от зеркала. — Эти ночные дежурства и булочки в буфете…
— Слава богу, — Егор отбрасывает трость, она с глухим стуком падает на ковер.
Он подходит вплотную, встает позади меня и по-хозяйски кладет свои большие ладони мне на
живот.
— Если ты похудеешь хоть на килограмм, я лично пойду разбираться с поварами в вашей
больнице.
Я нервно усмехаюсь, глядя на нас в зеркало. Мы такие разные.
Он — высеченный из камня, рельефный, покрытый шрамами зверь. И я — мягкая, плавная, с
округлыми формами.
Егор скользит руками выше, бережно сжимая мою грудь, а затем опускает ладони на мои бедра,
поглаживая их с таким благоговением, словно это величайшее сокровище в мире.
Он наклоняется и целует меня в открытое плечо, обжигая кожу горячим дыханием.
— Ты не понимаешь, Марина, — шепчет он мне на ухо, и его голос вибрирует от сдерживаемой
страсти. — Я схожу с ума от твоей мягкости. От того, как ты заполняешь мои руки. Я всю жизнь
прикасался к острым углам, к костям, к холоду. Я думал, что так и надо. А потом появилась
ты. Такая сладкая. Моя. Мне нравится в тебе каждая складочка, каждая ямочка. Я хочу тонуть в
тебе каждую ночь и каждое утро.
Егор разворачивает меня к себе.
В его глазах нет ни капли притворства — только чистый, первобытный мужской голод и
безграничная нежность.
Он подхватывает меня на руки — я тихо вскрикиваю, боясь за его колено, но он держит меня
так крепко, словно я ничего не вешу, — и несет обратно на кровать.
Его поцелуи становятся жадными, требовательными.