Пусть. Это было лучше, чем вспоминать страшный день Зимнего Перелома. Иногда я тайком просила Тибо… Да, Тибо остался служить «господину Кейвену». Не только по привычке. Общая тайна сблизила нас, сделала сообщниками. Так вот, порой мы с Тибо ездили на вокзал к памятнику Эриену Арье. Памятник поставили на средства, добровольно собранные сотрудниками Розыскного управления и Особой службы, и это был единственный памятник в столице, не засиженный голубями. На мраморной плите была высечена дата и лежал переломленный пополам чугунный арбалетный болт. Для Тангера памятник убитому Арье стал памятником всем погибшим при исполнении службы розыскникам. Люди постоянно несли цветы. Мы с Тибо клали красные розы, причём каждый из нас знал, кому они на самом деле предназначаются. Первый год Тибо плакал. Потом родилась Кристи, на радостях Кейв с Тибо уговорили бутылку шерронского, и Тибо стал грустить меньше.
Огромное состояние Веррена я целиком перевела ведьмовскому совету. В тот же год из Шерры приехала семья с маленькой удочерённой Пряхой: её чудом удалось спасти и спрятать. Потом в Тангер перебралась тётка с племянником-ведьмаком… Милостью Богов государь Шерры Его Величество Лю́нвиш Ларрен мог сколько угодно заявлять о лояльности к ведьмам, шерронцы уже не верили королям. Спустя четыре года произошёл очередной переворот, к власти пришёл Филипп Четвёртый из рода Сверренов. Семнадцатилетний мальчик показался всем здравым и рассудительным, но, как сказал бы учитель, «жизнь покажет».
Однажды служба занесла меня в бордель Весёлого квартала. Взгляд случайно зацепился за типично шерронскую внешность. Женщина попыталась незаметно ускользнуть, но я уже узнала Кору. Благородная дама нашла себе занятие по душе – что ж, злорадствовать я не стала. Прошла мимо, сделала вид, что мы незнакомы.
– Дея? – окликнул меня Кейв.
Кристи уже слезла и опять убежала вперёд, няня едва за ней поспевала.
– Задумалась, прости. Получается, ты уже свободен?
– Как ветер. Можем до ужина погулять. Или сходить в оперу, – он протянул мне программку.
В роскошной оперной диве никто не узнал бы певичку из ресторана. «Мари́а Руньé, золотой голос Тангера!» – было подписано внизу.
– Говорят, она носит яркие платья только на сцене, а в жизни не снимает траур по погибшему любимому, – заметила я полушутя-полусерьёзно.
– Прекрасная реклама для певицы, – хмыкнул Кейв. – Я встречал её с очень милым молодым человеком, она не выглядела убитой горем. Шесть лет, Дея, – это шесть лет. Любая боль притупляется.
– Любая? – насмешливо уточнила я.