В общем, вырубился я спустя почти час из-за всех этих мыслей, поэтому сейчас точно открывать глаза не собирался. Наверное, это просто сон. Мне сниться, будто кто-то забрался в комнату. На самом деле, со стороны подобную глупость сделать никто не мог. А домочадцы вряд ли по мне так соскучились.
— Антон… Борис, твою мать!
Чья-то рука шлепнула меня прямо по щеке. Конкретно так шлёпнула, с громким звуком.
— Эй! Больно! — Я резко подорвался, принял сидячее положение и уставился сонными глазами на Ангелину.
Это была она. Романовская. Девчонка стояла рядом с моей кроватью, наклонившись совсем близко. Из-за этого ее ночная сорочка топорщилась вверху и я заметил то, что, как бы, замечать не надо. Черт… Внутри появилось какое-то странное чувство, похожее на смущение.
— Чего тебе, психованная? — Я отвел взгляд в сторону, стараясь не пялится на Лину. Хотя давалось мне это очень непросто.
— Борис, я боюсь. Страшно, страшно, страшно… — Романовская не разговаривала. Она шипела.
Девчонка вообще выглядела очень странно. Лицо ее было белым настолько, что я даже в темноте мог разглядеть каждую его черточку. Волосы стояли дыбом, будто она только что драла их с собственной головы. На губах виднелись следы зубов. Ее зубов. Словно Романовская долго, сильно эти губы грызла или скорее даже кусала. Так бывает, если человек вынужден терпеть невыносимую боль.
— Дожили… был один псих в доме, теперь вас двое… — Я покачал головой, попутно подтягивая к себе одеяло.
Волнение, замешанное на каком-то непонятном стеснении, никуда не ушло. Наоборот, оно стало сильнее. А еще я вдруг почувствовал непривычные ощущения ниже живота. Нет, я как бы знаю все про взрослые отношения. Читал, с Настей иногда обсуждали. Но всё — в теории. А сейчас у меня возникло четкое ощущение, будто теория начинает переходить в практику.
Очень не вовремя! Последняя особа на земле, к которой я бы хотел испытывать что-то подобное, это Романовская. К тому же она сейчас своим видом откровенно пугает.
А потом до меня дошел еще один нюанс. Ангелина сначала звала Антона, но потом, когда сообразила, что просыпаться я не собираюсь, Борисом. То есть ей так было необходимо меня разбудить, что она наплевала на запрет отца произносить в этом доме мое настоящее имя.
— Борис… — Романовская плюхнулась на колени, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в край кровати. — Мне страшно. Во мне что-то есть. Что-то постороннее. И оно…
Девчонка подалась вперед, будто собиралась поведать какую-то ужасную тайну.
— Оно со мной разговаривает…
Сначала я подумал, что Романовская пьяна. Мысль, конечно, крайне странная, но мало ли. Не замечал за ней прежде подобных наклонностей, однако в трезвом уме говорить такие вещи никто не станет.