Серый, почти осязаемый свет мартовского дня неохотно просачивался сквозь двойные рамы лаборатории КБ-3. Весна понемногу брала своё, оставляя лишь мутные извилистые дорожки от талого снега, сползавшего по карнизам тяжёлыми мокрыми каплями. Ветер за окном гудел тягуче и монотонно, словно пытаясь окончательно усыпить этот слякотный, укороченный предпраздничный день седьмого марта.
На подоконнике остывал паяльник. Воздух в лаборатории казался плотным, настоянным на запахах, которые за эти месяцы стали для всех второй кожей: горьковатая смола пережжённой канифоли, въедливая сухая пыль старых ватманов и резкий медицинский дух спирта. И над всем этим висела тяжёлая, липкая, накопившаяся за зиму усталость.
Звук в комнате стоял только один: мерзкий, ритмичный скрип жёсткого ластика по кальке.
Люба Ветрова сидела, низко склонившись над кульманом. Её очки в роговой оправе съехали на самый кончик носа, но она этого не замечала. Пальцы правой руки, испачканные серым графитом, с размеренным остервенением втирали резинку в полупрозрачный лист. Там, где ещё утром ровными, логичными линиями шли дорожки к трём микросхемам, теперь расплывалось мутное, шероховатое пятно стёртой туши и карандаша. Люба смахнула резиновые катышки тыльной стороной ладони, и шумно, прерывисто выдохнула.
Алексей сидел рядом. Он откинулся на скрипнувшую спинку расшатанного стула, вытянув длинные ноги. Перед ним на столе лежал документ, придавленный тяжёлым трансформатором, чтобы не скручивались края. На плотной министерской бумаге выделялись ровные строчки машинописного текста: «…в целях снижения себестоимости серийного производства… исключить… упразднить…». И сбоку — размашистая красная виза руководства. Смета. Приговор.
Он не смотрел на бумагу. Его взгляд блуждал по крошечным медным пятачкам на макетной плате, лежащей рядом с текстолитовой стружкой.
— Если мы пустим эту шину здесь, — голос Алексея прозвучал хрипло и глухо, словно он не говорил, а перекатывал в горле сухой песок, — она ляжет вплотную к питанию. Придётся делать обводку по всему контуру.
— Я не могу сделать обводку, Лёша, — Люба бросила ластик на стол. Тот перекатился через карандаш и глухо шлёпнулся на линолеум. Она не стала его поднимать. — У меня физически нет места. Они срезали семь корпусов. Семь! Эта плата теперь похожа на решето. А вот тут, — она ткнула тупым концом карандаша в правый нижний угол кальки, продавив бумагу, — зияет дыра. Там, где был наш системный разъём.