— Борис Михайлович. Бек сделал первый ход. Обмен военнопленными. Через Красный Крест. Полный обмен, без ограничений.
Шапошников кивнул, не улыбнувшись. У него вообще в эту неделю не было сил улыбаться, потому что одышка отбирала у него ту резервную силу, которая обычно идёт у людей на улыбки и на любезности; он экономил силу для разговоров о деле.
— Мы согласились?
— Согласились. Через Красный Крест, не напрямую. Без признания правительства. Гуманитарное, не политическое.
— Правильно, — сказал Шапошников. — Отказать было нельзя. А напрямую — рано.
Он помолчал. Подышал. И сказал то, что не сказал бы Молотов, потому что Молотов отвечал за дипломатию, а Шапошников отвечал за войну, и он смотрел на этот обмен с другого конца — не с конца дипломатического торга, а с конца военных операций.
— Бек этим покупает время, товарищ Сталин. Обмен пленными — месяц-полтора на организацию. Красный Крест в лагерях — ещё месяц. Зондаж — ещё месяц. За эти три-четыре месяца его армия окапывается на новой линии, получает пополнение, перевооружается. Каждый день паузы в нашу сторону — это день работы для их сапёров на Двине. Это расчёт.
— Знаю, Борис Михайлович.
— И всё равно нужно было соглашаться. Потому что наши люди в их лагерях — это не абстракция. Это люди, которых нужно вернуть. Расчёт Бека — это расчёт Бека. Наш расчёт — другой.
— Наш расчёт — какой?
— Наш расчёт — что война продолжается. Что обмен пленными не меняет ни одного нашего плана. Что Конев готовит весеннее наступление, и Рокоссовский готовит, и Кирпонос готовит. Что Бек может обмениваться пленными сколько угодно, а наши армии всё равно пойдут вперёд, когда будут готовы. И что каждый наш солдат, вернувшийся из плена, через три месяца будет снова в строю. Это тоже расчёт, только наш.
Сталин кивнул. Они оба были на одной странице. Это было хорошо, потому что маршалу не нужно было объяснять то, что он понимал и без объяснений.
— Сколько мы можем выдержать?
— Не знаю. Вы знаете лучше меня.
Шапошников опять помолчал. Дышал. Свист в груди был отчётливый, и Сталин слышал его через комнату, как слышат старые часы, у которых пружина садится.
— Можем выдержать. Если темп наших операций будет правильный. Если каждый удар будет рассчитан. Если не будет искушения ударить сразу по всему фронту, а соблазн будет, потому что успех кружит голову. Если Жукова и Мерецкова будем держать на главных направлениях, а остальных — на фиксирующих. Если резервы пойдут не в первый эшелон, а будут накапливаться. Тогда — да, можем выдержать. До сорок четвёртого, до сорок пятого. Может быть, дольше. Это работа на годы, на расчёт, на терпение. На крупные и редкие удары, не на много мелких.