О боже мой! Я не знаю! Может быть, мне нельзя. Или можно? Так хочется! И вообще… Он же планировал. Получал разрешение. Все такое! Он помнил, что у меня была такая мечта… В груди щемит. Из глаз слезами сочится нежность.
Файб паркуется у небольшого ангара, такого скромного, почти игрушечного относительного того, с чем в моей голове ассоциируется авиация. Белый фюзеляж, тонкие крылья, винт, который кажется слишком хрупким, чтобы поднять даже этот махонький самолетик.
Запрокидываю голову и смеюсь.
– Что?
– Я почему-то представляла, что ты сейчас выкатишь истребитель…
– Ага, – хмыкает Герман. – И меня тут же повяжут. Даже я не настолько сумасшедший.
Он открывает дверцу, помогает мне забраться внутрь. Кабина тесная, не развернуться. В этом замкнутом пространстве воздух ощущается сразу. Здесь вообще нет ощущения, что тебя хоть что-то защищает от неба.
– Не страшно?
– С тобой? Нет!
– Вот и правильно. Я хорошенько потренировался, прежде чем звать тебя на свиданку, – ошарашивает муж, пристёгивая ремни. – Чего смотришь? Я серьезно. Это же совсем другая в управлении машина.
Господи, я сейчас заплачу! Он сделал это ради меня!
Мы выруливаем. Винт крутится… Самолёт дрожит, как живой, и у меня внутри что-то боязливо сжимается.
Вжух! И мы отрываемся от земли. Я невольно вцепляюсь в край сиденья.
– Дыши, – спокойно говорит Герман. – Всё хорошо.
И правда, хорошо. Земля медленно отдаляется. От восторга перехватывает дыхание.
– Боже… – выдыхаю я и вдруг начинаю смеяться. – Какой кайф!
Герман улыбается. Я это чувствую.
– А так?
Он делает лёгкий вираж. Очень аккуратно, но так, что внутри у меня всё переворачивается. Я чувствую, как тело реагирует раньше мысли, как живот поднимается куда-то под рёбра, а сердце ухает вниз.
– Ты что делаешь?! – визжу я сквозь смех.
– Рисуюсь.
Файб делает ещё один манёвр. Самолёт слушается его, будто они одно целое. Я смеюсь. Задираю руки, насколько позволяет кабина. Визжу. Потому что он, кажется, исполняет мертвую петлю. Герман вторит мне раскатистым грудным смехом.
– Ты счастлив? – спрашиваю я, не надеясь перекричать шум, но он отвечает:
– Очень.
И снова меня прошибает на слезу. Кошмар.
Когда мы садимся, ноги у меня немного дрожат от переизбытка чувств. Я выхожу из самолёта и обнимаю Германа, не стесняясь никого вокруг.
– Это было… – я ищу слово. – Это было лучше, чем я могла придумать.
– Есть еще кое-что… Посмотри.
Я задираю голову вверх и вижу такой же, как наш, самолетик, за которым развевается огромный баннер «Дана, я люблю тебя!».
– Ну, как тебе такое признание? Угодил?
– Да! – рыдаю. – Я в полном восторге.