Перевожу на нее взгляд, и в груди становится так больно — за себя, за нее, сладкую булочку, которая теперь, получается, окажется за бортом отцовской любви.
Неужели ему так важен пол ребенка, что он готов предать нас?
Стискиваю зубы, чтобы не разреветься в голос.
В этот момент моя жизнь в руинах. Все, что мы строили, оказалось просто замком на песке.
Перебираю в памяти все события и не понимаю — как? Как Олеся могла оказаться такой лживой и двуличной?!
Я же доверяла ей, делилась всеми волнениями и переживаниями. Я же считала ее почти сестрой! И перед мамой, которая меня предостерегала, всегда защищала. А выходит, мама-то была права!
Господи, но ведь Олеся и правда спасла нас. Неужели это вот такая плата за то, что она для нас сделала?
— Ма! Маааа! — хнычет дочь. Ей хочется внимания, а у меня сейчас совершенно нет сил ни на что. Мне бы собрать себя хоть ненадолго.
Вот только как? Как это сделать, когда тебе в сердце воткнули нож два самых близких человека, да ее и провернули для надежности пару раз.
Полдня проходит как в тумане. Я даже не запоминаю, что делаю — какие-то механические действия — покормить, поиграть, уложить спать. Погулять…
Ступор заканчивается, только когда вижу в окно, как через ворота заезжает машина мужа.
Впервые во мне зажигается надежда — а что если Олеся соврала? Ведь такое может быть! Не знаю, зачем, не знаю — почему. Но она же могла! Могла соврать!
Я вспыхиваю этой самой надеждой, выхожу встречать мужа с дочкой на руках. Тот улыбается, снимает пальто и, подойдя, чмокает в щеку сначала ее, потом меня.
— Привет, красавицы! Приехал как смог. Соскучился дико! Ты вещи уже собрала?
— Пока нет, — отвечаю, а у самой внутри все сворачивается.
— Ира, — с укором произносит Игорь, — опять полночи будешь носится. Неужели времени не хватило? Завтра нужно выехать рано утром.
— Олеся заезжала, — отвечаю и внимательно слежу за реакцией. Но Игорь лишь кивает. Как обычно.
— Сказала, что она беременна.
Тут он замирает. Всего на долю секунды, но я успеваю поймать эту заминку.
— Надо же, — хмыкает. — Ну, передавай ей поздравления.
— А тебе? Тебе их тоже передать? — спрашиваю, пока внутри разливается едкая горечь. Предчувствие, что вот-вот мой мир окончательно рухнет, накрывает так, что я захлебываюсь этой болью.
— Мне? — вроде как непонимающе спрашивает Вертинский.
— Конечно. Ведь отец ее ребенка — ты…
— 3 Ирина —
Выражение лица у Игоря меняется. Он будто каменеет, но по его глазам я понимаю — все это правда.
— Это она так утверждает? — вроде бы небрежно говорит он.
— Она, — киваю, а у самой внутри окончательно что-то ломается. — Ты мне изменил. И это не вопрос.