Кузнец, чье имя услышал лишь однажды — Борг — был человеком немногословным. Он не хвалил и не ругал. Лишь иногда, если Андрей делал что-то не так, его огромная ладонь опускалась ему на плечо, сжимаясь с такой силой, что кости трещали, и поправляла движение. Это был единственный язык, который он с ним использовал — язык силы и дела.
Но после недели в кузнице Андрей поймал на себе взгляд Борга. Тот, вытирая пот со лба, смотрел на его окрепшие плечи и руки. И в его глазах не было ни презрения, ни ненависти. Было лишь короткий, едва заметный кивок.
И для меня, жившего все это время в атмосфере унизительной жестокости, это молчаливое кивание, одобрение что ли, значило больше, чем любая похвала в моей прошлой жизни. Это был первый, крошечный лучик в кромешной тьме нового существования. И я цеплялся за него из последних сил.
Работа в кузнице стала не просто спасением от свинарника. Она стала щелью в эту чужую, враждебную реальность. И щелью этой был язык.
Кузнец Борг был молчалив. Он общался жестами, кивками и короткими, отрывистыми командами, которых Андрей сначала не понимал. Но он, чей ум, отточенный в прошлой жизни, не был затуманен подростковыми гормонами, начал ловить их, как голодный зверь — крохи.
Когда Борг, указывая на мехи, говорил: «Дунн», и я, запомнив, повторял: «Дунн», вкладывая в звук весь смысл — «раздувать». Сначала кузнец лишь бросал на меня короткий взгляд. Но однажды, когда поднимал тяжелую заготовку, я неуверенно произнес: «Железо?» по-русски, Борг хрипло бросил: «Кранн».
Это был прорыв. Я тут же повторил: «Кранн». Борг кивнул и продолжил работу.
С тех пор процесс пошел активнее. Я стал указывать на предметы вопросительным взглядом.
—«Молот?» — спрашивал по-русски, держа в руках «балгу».
—«Балга. Тулган балга», — поправлял Борг, имея в виду большой кузнечный молот.
—«Балга», — я тут же повторял, и в голове щелкало, как замок.
Узнал, что огонь — «фрайа», вода — «ватра», уголь — «кол». Начал понимать простейшие команды: «Принеси» (Вей), «Держи» (Холд), «Жди» (Талла).
Борг, видя моё рвение, стал подсказывать чаще. Он не утруждал себя долгими объяснениями, но его исправления были точными, как удары молота. Если ошибался в слове, Борг просто повторял его правильно, глядя ему прямо в глаза, пока я не запоминал. Это был суровый, но абсолютно честный процесс обучения.
Еще одним знаком доверия, который изменил всё, стало разрешение ночевать в кузнице. Видимо, Борг устал от того, что его нового помощника каждый раз уводят и возвращают избитым, подавленным, и неимоверно вонючим. Однажды вечером он просто ткнул пальцем в угол, где валялась грубая, но чистая овчина, и бросил: «Талла вей. Сонн» («Остаешься. Спать»).