Селена выдохнула:
— Ты хочешь переписать сам договор.
— Да.
— Это может убить нас всех.
— Всё вокруг и так пытается это сделать.
Ашер в световой колонне смотрел на меня теперь уже без прежней уверенности.
— Ты не понимаешь, во что лезешь.
Я повернулась к нему.
— Нет. Это ты не понимаешь, что мне надоело выбирать между чужими клетками.
Узел над нами раскрылся ещё шире. Свет вытянулся вверх, будто отзываясь на саму возможность.
Новая форма допустима только при отказе всех старых претендентов от исключительного права.
Я застыла.
— Что?
Селена побледнела.
— Конечно.
— Объясни!
— Это значит, — очень тихо сказала она, — что если ты хочешь переписать договор, все, кто сейчас связан с узлом через старые права, должны отказаться от них сами.
Я медленно перевела взгляд на световую фигуру Ашера.
— Значит, он тоже.
— Да.
— А кто ещё?
Селена посмотрела на свой круг, потом на мой.
— Ты. Я. И… первая печать через него.
Где-то за дверью послышался новый треск камня.
Времени почти не осталось.
Я посмотрела на Ашера.
— Ты откажешься?
Он не ответил сразу. И впервые за всё время это молчание было не инструментом, а настоящим выбором. Я видела по его лицу, как в нём сталкиваются годы охоты, вера в собственный путь, ненависть к храмовой лжи, желание дотянуться до того, ради чего он столько шёл, и внезапная необходимость отказаться от исключительного права, едва его коснувшись.
— Если я скажу да, — произнёс он наконец, — ты действительно перепишешь договор, а не закроешь всё под другим именем?
— Если скажу да, я сделаю так, чтобы никто больше не мог охотиться за единственным носителем.
— И как ты это гарантируешь?
— Никак, — честно сказала я. — Но это больше, чем вы все гарантировали до сих пор.
Свет вокруг его фигуры дрогнул.
Снаружи дверь сердцевины застонала от нового удара.
Селена прошептала:
— Быстрее…
Ашер смотрел на меня.
И в этот миг я вдруг отчётливо поняла: если он откажется, нам, возможно, ещё удастся создать нечто новое. Если нет — всё снова сведётся к старой войне, только в новой форме.
Он закрыл глаза на секунду.
Потом открыл.
— Тогда докажи, что ты не такая, как все до тебя, — сказал он. — И я откажусь.
Узел над нами вспыхнул.
И я поняла, что теперь очередь за мной.
На несколько долгих секунд мне показалось, что даже удары снаружи стихли. Не на самом деле — дверь сердцевины всё ещё трещала под натиском тех, кто ломился к нам сквозь слои старой магии, камня и чужой воли, — но всё это будто отступило на край восприятия. Потому что узел над нами замер. Свет не двигался. Три старых знака — закрыть, открыть, разорвать — больше не мерцали. И даже фигура Ашера в световой колонне стала неподвижной, словно сама сердцевина второй печати ждала не действия, а слова, за которым уже невозможно будет спрятаться.