Я поняла, что жива, по холоду. Не по боли — боль пришла потом. Сначала был именно холод. Он лежал на мне тяжелым, неподвижным слоем, как мокрая ткань после лихорадки. Он был в простынях, в воздухе, в пальцах, в висках. Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, почему потолок надо мной каменный. Не серый городской бетон и не белая побелка, а высокий, темный, с тонкой резьбой по балкам и зимним светом, который падал справа. Последнее, что я помнила, — мокрый асфальт, белые фары, удар в бок и слишком ясную мысль, что увернуться уже нельзя. После этого мир должен был закончиться. Вместо этого он стал чужим.
Я лежала неподвижно и слушала тишину. Не обычную ночную тишину квартиры, не больничную, с шагами и приборами, а тяжелую, выученную, как в доме, где давно привыкли говорить вполголоса рядом с тем, кто либо умирает, либо уже перестал считаться живым. Подо мной были слишком плотные, слишком дорогие простыни. Воздух пах не лекарствами и не пылью дороги, а чем-то горьким, сухим, травяным. Я попыталась поднять руку и только тогда поняла, что она не моя. Кожа слишком светлая, тонкая, почти прозрачная. Запястье узкое. Пальцы длиннее моих. На безымянном пальце темное кольцо с прозрачным серым камнем. Я уставилась на него с тупым, животным ужасом. Потом резко ощупала лицо. Скулы, губы, подбородок. Волосы. Длинные, тяжелые, рассыпанные по подушке. Я сжала прядь и увидела бледное серебро, не седину, а странный лунный оттенок. У меня были темные волосы. Были.
Я зажмурилась, потом открыла глаза снова. Комната не исчезла. Высокая кровать под тяжелым балдахином. Каменные стены. Узкое окно в глубокой нише. Низкий огонь в камине. Резной столик, зеркало в темной раме, кресло у стены. Все слишком настоящее. Где-то у двери раздался тихий звук. Я повернула голову. В комнату заглянула девушка в темном платье и белом переднике. Совсем молодая. Тонкая. Напряженная. Она увидела, что я смотрю прямо на нее, и застыла так, будто мертвая вдруг села на постели.
— Госпожа?..
Голос у нее дрогнул. Не от радости. От страха. Я попыталась ответить и поняла, что горло пересохло так, будто я неделю дышала горячим пеплом.
— Воды.
Собственный голос ударил меня не меньше, чем чужая рука. Он был ниже, тише и хриплее моего. Девушка метнулась ко столу, налила воду, помогла мне приподняться. Ее пальцы дрожали. Я сделала глоток и едва не закашлялась. Вода была прохладной, с легким металлическим привкусом.