— Я не хотел тебя обидеть, — прозвучал, наконец, его голос. Он был тише, глубже. В нем не было привычной стали. — И я… прошу прощения. Ты права. Я судил по тому, что узнал о тебе, совсем позабыв, что до этих уже успел познакомиться с тобой и увидеть тебя настоящую.
Это «прошу прощения», сказанное конунгом, прозвучало настолько неожиданно, что я обернулась, забыв про слезы. Он стоял, глядя на меня прямо, и в его серых глазах не было ни снисхождения, ни игры. Была простая суровая честность.
В этот самый момент из-за поворота донесся четкий, властный голос Хельги. Она о чем-то выговаривала служанке, и звуки их шагов и ее речи становились все ближе. Паника, острая и иррациональная, ударила мне в виски. Мне вдруг ужасно не захотелось, чтобы его мать застала нас здесь, стоящих так близко, в этом напряженном молчании после только что произнесенных тяжелых слов. Я инстинктивно метнулась к двери своей комнаты.
Я услышала, как он шагнул за мной. Не в сторону, чтобы расчистить путь, а ко мне. Его движение было быстрым и беззвучным. Он практически внес меня в комнату и прикрыл бесшумно дверь, оказавшись прямо передо мной, его спина почти касалась двери, а его тело на мгновение стало живым щитом между мной и приближающимися звуками. Мы замерли. Он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом дыма, кожи и холодного металла. У меня перехватило дыхание.
Я могла разглядеть мельчайшие детали: жесткую линию его скулы, тень от ресниц, лежащую на щеке, легкое движение, когда он прислушался. Пространство между нами сжалось, наполнившись густым, почти осязаемым напряжением. Это была не просто близость, это была тишина, натянутая как тетива, в которой каждый мускул в его теле и каждый мой вздох казались громогласными. Сердце колотилось где-то в горле, и я не знала, от паники ли, что вот-вот войдет Хельга, или из-за чего-то другого, более опасного и завораживающего, что исходило от этого человека, практически отсекающего меня от всего остального мира своими широкими плечами.
Голос Хельги, отчитывающий служанку за недолитое масло в светильники, прозвучал буквально в паре шагов от нас и стал удаляться. Мы оба не дышали, слушая, как ее шаги затихают в другом конце коридора.
И когда наступила полная тишина, напряжение лопнуло. Сначала он тихо фыркнул, а я, не сдержавшись, выдавила из себя сдавленный смешок. Потом еще один. И вот мы уже оба стояли, беззвучно трясясь от смеха, — я и конунг, прятавшиеся в полумраке от гнева хозяйки дома. Абсурдность ситуации была невероятной.