Отлично! Видимо, я пришлась не по нраву местному принцу. Ничего не скажешь: хорошее начало — лучше некуда!
Торопливо отведя взгляд я посмотрела вниз.
Я…
Я голая!
Никакой ткани. Даже фигового листочка нет. Ничего, кроме каменной скамьи подо мной и десятков прицельных, скользких взглядов.
Прекрасно! Можно сказать, что всё идёт по плану. Если бы, конечно, мой план включал в себя публичное унижение в антураже из камня и удушающих благовоний…
Тааак, а это ещё что такое?!
Длинные каштановые волосы мокрыми прядями прилипли к телу…
Каштановые?!
Эти гады мне волосы нарастили, что ли?
У меня, вообще-то, уже три года как было холодное белое каре: модное, острое, с оттенком «ну держитесь, смерды, сейчас я вам всё популярно объясню»…
Он — тот самый, кто только что касался меня, исследовал, доводил до грани — невозмутимо стоял рядом. В полной экипировке: чёрные кожаные штаны, простая, но безукоризненно чистая белая рубашка, поверх — тёмная бархатная накидка с капюшоном, тяжёлая, строгая, без украшений.
Высокий, с прямой осанкой и широкими плечами. Фигура — крепкая, выносливая, собранная. В нём чувствовалась сдержанная мощь, как в звере на привязи: не поза, не позёрство, а сила, к которой привыкли — и которой опасаются.
Никакой он не русал и не плод воображения! Вполне себе настоящий, живой мужик.
Да к тому же такой, что просто дух вышибает!
Лицо бледное, застывшее как у статуи, но в глазах ещё плещутся искры затухающего пожара.
— Я приношу свои извинения… леди Киария, — говорит он громко, с хрипотцой, нервно сжимая кулаки, — Вы не ведьма. Объявляю Вас оправданной по всем пунктам обвинений…
Ну конечно же не ведьма! Божечки мои, да что за дичь тут творится?!
И кто такая эта Киария?..
Это не моё имя.
Меня всю жизнь Кира зовут!
Покрываюсь мурашками с головы до пят. Скрещиваю руки на груди, пытаясь хоть как-то скрыть свою позорную наготу.
Со скамьи в первом ряду встаёт крупный, раскрасневшийся мужчина с орлиным профилем. Его лицо перекошено, покрыто малиновыми пятнами, руки дрожат так, что отсюда видно.
— Да прикройте её, ради всего святого! — кричит он. Голос тяжёлый, хриплый, гневный. — Хватит с моей дочери позора!
— Ага, — истерично хихикаю я, — А вот и папочка нарисовался…
И тут Дрейкор наконец-то приходит в себя. Очухивается от моей неземной красоты и проявляет похвальную прыть и благородство. Мужчина, чьи прикосновения обжигали, чьи пальцы блуждали по моему телу, будто запоминая каждый изгиб, сбрасывает с плеч длинный чёрный плащ и закутывает меня в него чуть ли не с головой.
Ткань пахнет кожей, мускусом, дымом. Им…