Чесноков кивнул на говорливого бойца, мрачно отвернувшегося от нас.
— Это вон, — продолжил Чесноков, — Женя Суворов. Ефрейтор он. Служил старшим стрелком. А вон тот парень, что вон там забился, — Игорек Белых.
— Чего ты с ними разговариваешь, а? — нахохлился Суворов. — Они тебя предателем зовут, а ты с ними любезничаешь?
— Тихо, Женя. Ссориться нам — последнее дело, — сказал Чесноков упрямо.
— Это ты вон этому скажи, телку языкастому. Или как его там? Бычара? — кивнул в сторону Бычки Суворов.
— Я тебе дам, Бычара, — нахмурился Бычка, — вот точно зубы тебе пересчитаю… Я еще в школе, если кто надо мной из-за фамилии смеялся, вон как зубы считал!
— Ты свои зубы посчитай, — огрызнулся Суворов, — тебе духи их скоро все повыбивают…
— Вот я… — Бычка снова засуетился и даже попытался подняться на связанных ногах, но, конечно же, у него ничего не получилось.
— Тихо вы. Тихо, — успокоил всех я. — Послушайте Василия. Он дело говорит. Сейчас ссоры нам не к чему.
— Ну ты слыхал, че он буровит? — зло сказал Бычка.
— Тихо, Саша, — ответил я, смерив Бычку строгим взглядом.
Бычка отвел глаза. Недовольно забубнил.
Коптилки душманы забрали с собой, потому в нашей «камере» стояла почти полная темнота. Неяркий желтоватый свет проникал сюда только сквозь решетку. Но и его в конце концов хватило, чтобы глаза привыкли к темноте и научились различать лица бойцов.
Тогда я наконец смог рассмотреть бойцов пропавшего отделения, что оказались тут раньше нас.
Ефрейтор Евгений Суворов, явно не потерявший все еще волю к жизни и борьбе, был высоким и по-пограничному жилистым парнем. Молодой, не старше двадцати, боец прижался к сырой стене и поджал ноги.
Лицо его было осунувшимся от усталости и стресса. Темные, коротко стриженные волосы едва заметно торчали ежиком.
Но главным в образе парня мне показался взгляд.
По большей части мальчишка не смотрел на нас. Да и вообще — ни на кого бы то ни было еще. Но иногда взгляд его перескакивал с пола или стены на меня или Бычку.
И чувствуя это, я успевал заглянуть ему в глаза. А глаза эти были холодными и злыми. Но не просто злыми. Оказалось очень сложно понять, на кого затаил злобу Суворов — то ли на душманов, что взяли его в плен, то ли на товарищей, которые повели себя не так, как он ожидал, то ли на себя самого…
Чесноков же, стоявший на коленях, когда я увидел его в первый раз, теперь перевалился на бедро. Поджав связанные ноги, он оперся плечом о стену.
Это был коротконогий, но широкотелый мужчина лет двадцати пяти. Нет, он был не грузным, а именно широкотелым и оттого крепким.