Я к этому моменту уже стоял у открытой дверцы с поднятыми руками, физически ощущая спиной прицелы солдат.
— Документы! — бросил он и вдруг… откровенно, широко зевнул.
Это было так обыденно. И глядя на него, мне и самому нестерпимо захотелось зевнуть. Такая напасть, эта хроническая, непроходящая усталость перекинулась здесь на многих бойцов. Интенсивная, изматывающая оборона и непрерывные бои просто не оставляли людям шанса на сон. А те новобранцы, чья психика еще не адаптировалась к мясорубке войны, банально не могли сомкнуть глаз под непрекращающийся, давящий на уши грохот артиллерии.
— Горохов, Лапкин! Взять на мушку. Конвоировать задержанного ко мне, — коротко рубил приказы политрук.
А старший лейтенант так и продолжал стоять молчаливым истуканом. Мне даже показалось, что он с явным облегчением выдохнул, осознав, что ответственность за этот сложный инцидент сняли с его плеч.
Политрук тем временем подошел к пассажирской двери. Внимательно, уже в третий раз, проверил, действительно ли мертв комкора — хотя черная, с запекшейся кровью дыра у виска красноречиво вопила о том, что шансов там не оставалось никаких. Убедившись, чекист холодно кивнул своим мыслям, уселся за руль, с хрустом воткнул передачу и дал по газам.
Он обдал меня сизым выхлопом, проезжая мимо. А я зашагал следом по пыльной обочине — уже без ремня, чувствуя себя странно беззащитным, под конвоем и глухой лязг затворов за спиной.
Предполагал ли я, что меня ждет именно такой жесткий прием? Безусловно. Глупо было бы надеяться на горячий чай и дружеские объятия. Иначе в этой мясорубке просто и быть не могло. Особенно сейчас, в сорок первом, в этой страшной, непонятной войне, где линия фронта напоминала лоскутное одеяло, сквозь прорехи которого в наши тылы щедро лились вражеские диверсанты.
Я сам только что был тому кровавым свидетелем. Половина из той группы, которую я навсегда уложил отдыхать в лесу, переговаривалась в бою на таком безупречно чистом, литературном русском языке, что мороз продирал по коже. Переодень этих тварей в форму командиров РККА — и они под личиной своих просочатся прямо в расположение штаба дивизии или даже корпуса. А уж там, добравшись до узлов связи и складов, натворят таких катастрофических бед, что не приведи Господь. В условиях всеобщего хаоса это означало бы смерть тысячам.
«Злая гэбня»… Клише из моего покинутого будущего. Я ждал встречи с ней с холодным любопытством и затаенной тревогой. Мой взрослый разум прекрасно понимал, в какой колоссальной растерянности, в каком аду находилась эта структура в самые первые месяцы войны.