Наверное ощущения должны быть сродни тому, как воюют летчики. Они в кабине и вынуждены крутить головой чуть ли не на все триста шестьдесят градусов, чтобы заметить врага и не потерять друга.
По старой, въевшейся в подкорку привычке, взгляд то и дело отрывался от дороги и уходил вверх. Я, стараясь, высовывать голову в открытое окно авто, до боли в глазах всматривался в ясное, лишь на самом горизонте подернутое редкими облаками небо сорок первого года — больше всего на свете боясь услышать над головой густой, прерывистый гул и увидеть падающую сверху смертоносную хищную птицу с крестами на крыльях. Или нет… беспилотников я опасался, выработалась привычка.
Из угасающей памяти реципиента мне удалось вычленить конкретную дату, и от нее повеяло холодным ужасом. Семнадцатое августа тысяча девятьсот сорок первого года. Самое пекло. Белорусская земля под колесами и гусеницами смертельного врага.
Это дорога на Гомель, который, судя по обрывкам стратегических сводок в голове парня, должен был пока еще держаться, не смятый немецкими клиньями. Чего никак нельзя было сказать о Жлобине — прямо сейчас, в эти самые минуты, его растерзанные улицы наверняка уже содрогались под мерной, тяжелой поступью кованого немецкого сапога.
Я до боли стиснул зубы. С огромным трудом мне удавалось унимать подступающую горечь и не давать слезам застилать воспаленный взгляд. Чувства получилось вроде бы как взять под контроль, но слезные железы словно бы жили собственной жизнью, исправно выдавая влагу.
Я безжалостно, словно железным прессом, задвигал на самые задворки сознания эти чуждые взрослому мне, но такие искренние эмоции убитого горем молодого мужика. Не время раскисать. Не та сейчас обстановка, чтобы предаваться интеллигентской рефлексии и жрать себя поедом за то, что не смог уберечь комкора.
«В конце концов», — мысленно обратился я к прежнему хозяину тела. — Т ы, солдат, честно отдал свою жизнь в бою. Ты не сбежал трусливо в кусты. Тебе не в чем себя упрекнуть’.
По сторонам сплошной смазанной стеной проносились толстые, шершавые стволы сосен, лишь изредка сменяясь светлыми пятнами лиственного мелколесья. Попадались и березки, но преимущественно лес был хвойным.
Казалось, этому зеленому лабиринту не будет конца. Но вот и люди… Первую на пути небольшую деревушку — дворов пятнадцать потемневших от времени изб, вытянувшихся вдоль тракта — я пролетел на скорости, которая показалась бы безрассудной даже по меркам ровных асфальтовых трасс моего будущего. За машиной тянулся густой шлейф серой пыли.