Рук мне мстительный поднаредник не развязал, оставил ночевать на сеновале под караулом. Четники сидели у двери, курили и переговаривались:
— Видел я его где-то, а вот где, не могу вспомнить…
— Да мало ли таких…
Перебирал варианты освободиться, но пока оставалось только надеяться на ребят — в кои-то веки польза от расстройства желудка, но могли бы хоть звуком обозначиться, чтобы я не дергался.
Сквозь прорехи в крыше сеновала виднелось звездное небо, для успокоения я принялся считать частые звездочки, но все время сбивался на мысль — что же я такой добрый, при нашей-то тяжелой жизни? Надо было наплевать на этого Добрицу и не строить из себя человеколюбцев, пробрались бы спокойно! Нет, полез доставать, гуманист хренов!
Но усталость после тяжелого дня и не менее тяжелой ночи понемногу брала свое и я пару раз проваливался в сон под бубнеж часовых.
Спать со связанными руками неудобно, но идти со связанными руками за конными, да еще с веревкой, которую вместе с поводом держал один из стражников, еще неудобней. Баланса нет, ночью не выспался, все время спотыкался, а позади ехал верхом поднаредник и злобно комментировал, держа винтовку не за спиной, а поперек седла. И вот гадом буду — стоит мне рвануть в сторону или как иначе попытаться вырваться. Выстрелит не задумываясь. Или плеткой перетянет, в лучшем случае.
Вот я и шел на юг вдоль Дрины, но вовсе не так, как, как планировали. И все прислушивался к ощущениям — не почую ли, что следят за мной четыре внимательных глаза снайперской пары? Только и надежда на Марко с Небошем, наверняка они засели где-нибудь за околицей. Но дорога шла метрах в ста от берега Дрины, и вдоль нее все тянулись и тянулись домачинства или отдельные постройки, в которых работали люди.
Передний затянул песню, но лучше бы он этого не делал — уж на что у меня со слухом проблемы, но тут прямо беда, в ноты он не попадал в принципе:
Свилен конац србиянски крой
Ситна зица везак танак
Я малена а ти сладак йой
Милане, Драгане
Хей милованье мое са Мораве!
Конвенции о запрещении пыток тут еще и в помине нет и под эти завывания, более громкие, чем мелодичные, мы прошли, наверно, километра три, прежде чем поднаредник устал от воплей и приказал стражнику заткнуться.
Обиженный таким пренебрежением к высокому искусству, он неожиданно дернул веревку, я запнулся и грохнулся в дорожную пыль.
А следом грохнулся и поднаредник — его снес с лошади выстрел из зарослей выше по склону. Передний стражник только и успел повернуть голову, как его почти в упор снял Марко. Конь дернулся, но я уже успел вскочить на ноги и придержал животное. Сверху набегали ребята.