Мне так хотелось крикнуть ей: «Очнитесь! Какие пастушки?! Снимите эти камни, раздайте деньги беднякам, бегите, пока не поздно! Генеральные штаты вас не спасут, они вас уничтожат!»
Но мои губы лишь послушно растянулись в заученной, фальшивой светской улыбке. Я была связана по рукам и ногам этикетом, здравым смыслом и инстинктом самосохранения. Мой муж, стоявший рядом, тоже всё понимал, но его лицо оставалось непроницаемой дипломатической маской.
— Это будет величайшая честь для нас, Ваше Величество, — ровным голосом ответил Василий Петрович, отвешивая очередной поклон. — Если, конечно, дела не призовут нас срочно покинуть Париж.
— О, не смейте уезжать так скоро! — капризно надула губки Мария-Антуанетта, обмахиваясь веером. — Без ваших острых суждений, графиня, наш двор многое потеряет.
Когда мы, наконец, покинули покои королевы и шли по бесконечным коридорам Версаля, я чувствовала себя абсолютно разбитой. Тяжесть новых фижм теперь казалась мне не просто неудобством, а символом кандалов, сковавших этот обреченный мир.
— Вы опять бледны, душа моя, — тихо заметил граф, садясь рядом со мной в карету. Экипаж тронулся, увозя нас прочь от золоченой клетки.
Я прикрыла глаза, чувствуя, как по виску скатывается капля холодного пота.
— Я смотрю на нее, Василий Петрович… и вижу призрака. Красивого, беспечного призрака в бриллиантах. Эту женщину уже не спасти. Они сами строят свой эшафот.
Глава 4.Ужин с Талейраном.
Апрель тысяча семьсот восемьдесят девятого года принес в Париж робкое, обманчивое весеннее тепло. Лед на Сене наконец-то растаял, но политические льды, сковавшие Францию, только начинали с жутким треском ломаться.
Несмотря на хлебные бунты и напряженное ожидание открытия Генеральных штатов, высший свет Парижа продолжал жить по своим незыблемым правилам. В особняках Сен-Жерменского предместья по-прежнему давали званые ужины. И мой муж, словно опытный паук, плетущий свою паутину, регулярно собирал в нашей малой столовой самых интересных и, главное, самых перспективных политических игроков.
В тот вечер состав гостей был немногочисленным, но исключительно статусным. Однако всё мое внимание было приковано к одному-единственному человеку, чье появление предварял ритмичный, слегка волочащийся звук шагов и глухой стук трости о наборный паркет нашего холла.
В гостиную вошел Шарль Морис де Талейран-Перигор. Епископ Отёнский.
Мой внутренний историк из двадцать первого века буквально задохнулся от восторга и профессионального трепета. Передо мной во плоти стоял «Хромой бес». Гений интриги. Человек, который предаст абсолютно всех — монархию, Директорию, Наполеона, Бурбонов, — но никогда не предаст Францию и, что самое главное, самого себя. Абсолютный, непревзойденный чемпион мира по политическому выживанию.