— Вы прекрасны, графиня! — ворковала мадам Бертен, прикалывая к моему корсажу кружевную розу. — Сама королева не сможет оторвать от вас глаз!
«Боюсь, королеве скоро будет не до моих кружев», — мрачно подумала я, но вслух лишь вежливо поблагодарила модистку.
Поездка в Версаль подтвердила мои худшие опасения.
Едва мы миновали Зеркальную галерею и вошли в Большие апартаменты королевы, меня оглушила атмосфера абсолютной, звенящей беспечности. Здесь не было ни следа той тревоги, которая висела над Парижем. Придворные дамы щебетали о новых театральных постановках, кавалеры обсуждали карточные долги, а воздух, как и год назад, был густо пропитан ароматами флердоранжа и пудры.
Мария-Антуанетта принимала гостей в своем любимом Салоне Мира. Она сидела в окружении фрейлин, блистательная, смеющаяся и совершенно ослепительная.
На шее королевы, привлекая всеобщее внимание, сверкало колье немыслимой красоты и стоимости — то самое знаменитое «ожерелье королевы», история с которым несколько лет назад потрясла всю Европу и нанесла колоссальный удар по репутации монархии. И хотя суд оправдал Марию-Антуанетту, доказав, что она стала жертвой мошенников, сам факт того, что она сейчас, в дни страшнейшего финансового кризиса, демонстрировала подобные бриллианты, казался мне политическим самоубийством.
Когда подошла наша очередь, Василий Петрович безупречно поклонился, а я присела в глубоком реверансе, едва удерживая равновесие из-за необъятных фижм.
— Ах, граф Воронцов! Графиня Анна! — голос Марии-Антуанетты зазвенел колокольчиком. Она приветливо протянула нам руку. — Как я рада, что вы вернулись из ваших итальянских странствий. Мне говорили, вы зимовали в Неаполе у моей сестры Каролины?
— Да, Ваше Величество, — с улыбкой ответила я. — Солнце Кампании было к нам благосклонно. Но ни один город в мире не сравнится с великолепием вашего двора.
Королева довольно рассмеялась, ее глаза сияли. Она была всё так же молода, так же прекрасна и так же слепа.
— Вы льститеце мне, Анна. Но, признаться, мы здесь немного заскучали. Король всё время занят какими-то скучными бумагами, созывает эти… как их… Генеральные штаты. Говорят, это должно успокоить народ и пополнить казну. А мы тем временем готовим новую постановку в Трианоне. Я сама буду играть пастушку! Вы приедете посмотреть?
Я смотрела на неё, и внутри меня всё сжималось от боли и отчаяния. Моя внутренняя «Кассандра», которая так долго спала в тихом Карлсбаде, сейчас просто билась в истерике.
Я видела перед собой не королеву Франции, а обреченную женщину. Я знала, что этот прекрасный, точеный профиль скоро будет искажен ужасом, а эти белоснежные, унизанные перстнями руки будут грубо связаны веревками. Я знала, что эти самые бриллианты, которыми она так гордилась, станут одним из главных аргументов обвинения на суде, который отправит её на гильотину.