— Батюшки-светы, матушка графиня, да как же в таких хоромах жить-то? Продувает насквозь! — ворчала Настасья, кутаясь в пуховый платок. — То ли дело наши, смоленские изразцовые печи! Раз натопил — три дня дух держится!
— Ничего, Настасья, согреемся, — процедила я сквозь стучащие зубы, кутаясь в шаль, которую мне подала Даша. — Принеси-ка нам лучше горячего чаю с медом, да поживее.
Василий Петрович, едва сбросив дорожный плащ и не дав себе ни минуты на отдых после изматывающего пути, тут же прошел в свой кабинет.
— Архип! Позови барона Жозефа ко мне. Немедленно. И принесите чернила, мои, кажется, замерзли в дороге, — властно скомандовал граф, на ходу расстегивая сюртук.
Я, ведомая женским любопытством и тревожным предчувствием, проскользнула в кабинет следом за мужем и бесшумно опустилась в глубокое кресло у самого камина, протянув озябшие руки к спасительному огню.
Глава 2. Хлебный бунт и спичка для порохового погреба
К концу февраля ледяная хватка зимы начала понемногу ослабевать, но на смену физическому холоду в Париж пришел холод иного рода — липкий, сводящий желудки и помрачающий рассудок холод настоящего, неприкрытого голода.
Французская казна была пуста, прошлогодний урожай погиб от градобития и морозов, а цены на пшеницу взлетели до небес. Если в наших особняках Сен-Жерменского предместья всё еще подавали белые булки к утреннему шоколаду, то в рабочих кварталах Сент-Антуан и Сен-Марсель за черствую корку хлеба уже начали убивать.
Мой внутренний компас историка, отсчитывающий дни до начала катастрофы, вращался как сумасшедший. Атмосфера в городе сгустилась настолько, что, казалось, по ней можно было ударить молотком и высечь искры.
В тот день мы с Василием Петровичем возвращались от нашего швейцарского банкира. Граф методично и безжалостно, как хирург, отсекающий пораженные гангреной ткани, выводил наши капиталы из французских предприятий, перенаправляя их в туманный и стабильный Лондон.
Наша карета, украшенная воронцовскими гербами, медленно катилась по узкой, зажатой между высокими серыми домами улице Сент-Оноре. Внезапно кучер резко натянул вожжи. Кони тревожно заржали, застучав копытами по мостовой. Экипаж дернулся и остановился.
— В чем дело, Архип? — Василий Петрович, не отрываясь от просмотра векселей, чуть приоткрыл застекленное оконце.
— Бунтуют-с, Ваше Сиятельство, — сурово доложил наш смоленский камердинер, сидевший на козлах рядом с кучером. — Дорогу перегородили. Булочную громят. Прикажете пробиваться или в объезд повернем?
Я прильнула к стеклу. То, что я увидела, заставило кровь застыть в жилах. Это была не картинка из школьного учебника истории. Это была живая, пульсирующая, грязная и страшная реальность.