Василий Петрович сидел напротив меня. В отличие от меня, он казался совершенно невозмутимым. Граф был облачен в дорожный сюртук на лисьем меху, его воротник был поднят, а на коленях лежал массивный дорожный сундук с документами. Его спокойное, мужественное лицо с характерной ироничной складкой упрямых губ выражало лишь легкую досаду на дорожные неудобства.
— Вы совершенно посинели, пташка моя, — с нежностью, но и с легкой усмешкой произнес муж, перехватывая мой затравленный взгляд. Он протянул руку в лайковой перчатке и ободряюще сжал мое плечо сквозь слои меха. — Держитесь. Мы почти прибыли. Сен-Жерменское предместье уже за следующим поворотом. Наш особняк, конечно, не итальянская вилла, но я приказал растопить камины за сутки до нашего приезда.
— Василий Петрович, — мой голос дрогнул то ли от холода, то ли от нервного напряжения. — Зачем мы вообще сюда вернулись? Оставили теплый, безопасный Неаполь… Оставили наших персидских котов! Эта страна… она больна. Вы разве не чувствуете, как здесь пахнет? И это отнюдь не запах фиалок.
Граф тяжело вздохнул, его серые глаза потемнели, мгновенно утратив светскую расслабленность.
— Я чувствую, Аннушка. Поверьте старому дипломату, я чую запах грозы задолго до того, как ударит первый гром. Именно поэтому мы здесь. Дела Империи не ждут, когда выглянет солнышко. Петербург требует моего присутствия поближе к Версалю, чтобы понимать, насколько глубока трещина под троном французского короля. К тому же, нам необходимо лично уладить вопросы с нашими французскими активами. Оставлять их сейчас здесь без присмотра было бы верхом легкомыслия.
Наша карета, наконец, тяжело ввалилась в распахнутые чугунные ворота нашего особняка в Сен-Жерменском предместье — самом аристократическом, самом фешенебельном и, как я теперь знала, самом обреченном районе Парижа.
Во внутреннем дворе нас уже встречала целая армия слуг во главе с нашим невозмутимым Архипом. Едва дверца экипажа отворилась, на нас обрушился ледяной порыв ветра. Я выскользнула из кареты, опираясь на сильную руку мужа, и мы поспешили внутрь.
Особняк встретил нас гулким эхом шагов и относительным теплом. Камины в главной анфиладе действительно пылали, пожирая целые горы драгоценных по нынешним временам дров, но высокие потолки с лепниной и огромные окна все равно не давали помещениям прогреться до конца. Изо рта при разговоре вырывались едва заметные облачка пара.
Моя верная Даша и подоспевшая Настасья тут же бросились снимать с меня тяжелые шубы, причитая вполголоса на суровую парижскую погоду и «бестолковые хранцузские печи».