Разумеется, устроить купальню на открытом воздухе, как мы это делали на юге, было немыслимо. Архип с лакеями с невероятными предосторожностями установили мою любимую медную ванну прямо в спальне, придвинув ее вплотную к огромному, жарко пылающему камину. От горячей воды, щедро сдобренной лавандовым маслом, поднимался густой пар, смешиваясь с запахом горящих березовых поленьев.
Я блаженствовала в воде, но атмосфера нашего импровизированного женского клуба была безнадежно испорчена.
Бьянка сидела в кресле неподалеку. Моя юная итальянская подруга, которая мужественно последовала за своим мужем Жозефом в этот дипломатический и финансовый вояж, выглядела совершенно несчастной. Она куталась в пуховую смоленскую шаль, подаренную ей Прасковьей, и ее огромные карие глаза были полны тревоги. От прежней веселой, беззаботной неаполитанской баронессы не осталось и следа.
— Анна, мне страшно, — тихо произнесла она, глядя, как языки пламени лижут поленья в камине. — Вчера, когда мы с Жозефом возвращались от модистки, наша карета застряла на узкой улице. Там была толпа… Они читали вслух какие-то газеты. Они смотрели на наши гербы с такой первобытной, животной ненавистью! Кто-то даже плюнул на дверцу.
Бьянка зябко повела плечами.
— Жозеф говорит, что в кофейнях творится настоящее безумие, — продолжала она срывающимся шепотом. — Адвокаты, журналисты, студенты… Они открыто кричат о том, что король должен отдать им власть. Что аристократов нужно заставить платить кровью за пустую казну. Анна, я не понимаю этого города. В Неаполе лаццарони могут подраться за кусок мяса, но здесь… здесь в воздухе пахнет смертью.
Я молчала, медленно проводя мокрой губкой по плечу. Мой внутренний историк был с ней абсолютно согласен. Интуиция юной итальянки работала безупречно: она чувствовала то, что многие французские маркизы, увлеченные карточной игрой, в упор отказывались замечать.
— А еще… — голос Бьянки дрогнул, и по ее щеке покатилась одинокая слеза. — Я так скучаю по Паоло. Мой маленький мальчик… Ему всего годик. Я знаю, что оставила его на попечение лучших кормилиц и моей матери в замке, как того требует обычай, но мое сердце разрывается. Я хочу к нему. Я хочу домой, в Неаполь, где светит солнце.
Я смотрела на ее заплаканное, побледневшее лицо, и меня накрыла волна острой, пронзительной жалости. Эта девочка не должна была находиться здесь. Ей, юной матери, нечего было делать в городе, который через пару месяцев превратится в кровавую мясорубку.
— Вытри слезы, моя милая, — я решительно вынырнула из воды и потянулась за огромным махровым полотенцем. — Слезами парижский лед не растопишь.