Я поставила фарфоровую чашку на блюдце и посмотрела ему прямо в глаза. В них полыхал фанатичный, слепой идеализм.
— Я знаю, что такое свобода, о которой вы так отчаянно хотели прокричать, — холодно ответила я. — Вы думаете, месье, что свобода — это прекрасная античная дева в белых одеждах, несущая рог изобилия? Вы полагаете, что стоит Третьему сословию получить голос в Генеральных штатах, как наступит всеобщее братство и равенство?
Юноша гордо вздернул подбородок.
— И-и-именно так! Р-р-разум победит т-т-тиранию!
— Какая наивность, — я печально покачала головой, чувствуя, как внутри снова просыпается проклятый синдром Кассандры. — Свобода, которую вы призываете, не носит белых одежд. Она носит грязные лохмотья и пахнет порохом и кровью. Когда вы разрушите старый мир, вы не построите Утопию. Вы выпустите на улицы зверя, который сначала сожрет аристократов, а потом примется за вас — тех самых идеалистов, которые открыли ему клетку.
Молодой человек смотрел на меня так, словно перед ним материализовалась ведьма. Он перестал заикаться — видимо, от шока.
— Вы говорите ужасные вещи, мадам! Вы защищаете деспотизм только потому, что боитесь за свое место у старухи маркизы!
— Я не защищаю деспотизм, — я чуть подалась вперед. — Я констатирую исторический факт. Революции никогда не заканчиваются там, где планируют их создатели. Вы требуете прав, но толпа на улице, которую вы хотите вооружить своими идеями, потребует хлеба и чужих голов на пиках. А когда головы закончатся, новые правители начнут рубить ваши, чтобы удержать власть.
В кофейне стоял гвалт, но за нашим столиком повисла звенящая, тяжелая тишина. Юноша смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Мой холодный, математический цинизм, совершенно не свойственный горничным его эпохи, буквально парализовал его. Он ожидал встретить глурость, а столкнулся с безжалостным анализом.
— Вы… вы не француженка, — наконец выдохнул он, внимательно вслушиваясь в мой акцент.
— Я русская, — я откинулась на спинку стула.
— Северная варварка… — прошептал он, но в его голосе не было оскорбления, только глубокое, почти мистическое восхищение. — Но ваш ум… он острее бритвы. Вы смотрите в будущее так, словно уже побывали там.
Он порывисто поднялся со стула и, забыв о своей прежней враждебности, отвесил мне неуклюжий, но искренний поклон.
— Люси-Симплис-Камиль Бенуа Демулен. Журналист и адвокат, — представился он, и в этот раз ни разу не запнулся.
Мое сердце пропустило удар.
Глава6.Тревоги Бьянки.
Несмотря на суровые парижские холода и вечные сквозняки в нашем огромном особняке Сен-Жерменского предместья, я категорически отказывалась изменять своим неаполитанским привычкам.