— Ты хочешь обмануть датчик давления… Имитировать, что механизм уже находится в движении. Черт, а это… изящно.
Она тут же принялась за дело, ее движения стали не силовыми, а хирургически точными.
— Олег, — я повернулся к Неуязвимому. — Твой топор не нужен. Нужно твое присутствие. Встань на ту напольную плиту с символом расколотого щита. Просто встань и не двигайся. Ты должен изменить баланс веса всей системы.
Неуязвимый не задавал вопросов. Он просто кивнул, его тяжелые сапоги гулко стукнули по камню. Он встал на плиту, превратившись в несокрушимую статую. Идеальный исполнитель.
— Михаил. Твой выход самый важный.
Я указал на центральный рунический круг.
— Это не слова. Это ноты. Видишь вон ту руну, похожую на волну?
— Руна Потока, — тут же определил он. — Древний дварфийский диалект. Означает…
— Неважно, что она означает, — прервал я его. — Важно, как она звучит. Я хочу, чтобы ты не прочел ее, а пропел. Чистая, одиночная нота. Так долго, как сможешь. Ты должен создать вибрацию, которая войдет в резонанс с камнем.
Лицо барда озарилось. Он понял. Он был не просто ходячей энциклопедией, он был артистом. Он чувствовал гармонию. Он снял с плеча свою [Лютню из сребролиста], но я остановил его.
— Нет. Только голос. Инструмент даст лишние обертоны. Нужна чистая частота.
Он кивнул, набирая в грудь воздуха.
Я встал вплотную к двери и положил на нее руки. Я чувствовал себя дирижером оркестра, играющего на невозможном инструменте. Это был чистый системный анализ в действии. Понимание замысла создателя.
— Сейчас, — скомандовал я. — Все вместе.
Кира с тихим скрежетом ввела зонд в механизм. Неуязвимый стоял неподвижно, как скала. Михаил издал низкую, чистую, вибрирующую ноту, которая, казалось, заставила сам воздух в тоннеле дрожать.
Секунда. Две. Ничего.
Я уже начал думать, что ошибся, что моя красивая гипотеза разбилась о суровую реальность игровых условностей. Но потом я почувствовал это. Камень под моими пальцами… завибрировал. Не от голоса Михаила, а в ответ ему. Я начал плавно давить на блоки, наиболее подверженные резонансу, они с легким скрежетом уходили внутрь двери.
Слабое, едва заметное голубое свечение побежало по руническим узорам, соединяя точки, где блоки углубились. Затем раздался звук. Не скрежет металла. Не щелчок замка. Глубокий, мелодичный гул, словно проснулся древний, спящий гигант.
Центральные диски на двери медленно, без единого рывка, пришли в движение. Они вращались не как шестерни, а как планеты на орбите, выстраиваясь в новую, идеальную конфигурацию. Гул нарастал, становясь почти оглушительным, а затем резко оборвался.