Ерёма Николаевич с удивлением воззрился на Фёдора, затем перевёл взгляд на моё рассерженное лицо. Снова оценивающе посмотрел на мою одежду.
— Ну, проходите, коль так, — кивнул этот медведь с обликом человека, и бросил девочке: — Не беспокоить нас.
— Как скажете, Ерёма Николаевич, — всё так же невозмутимо ответила она.
Пока мы шли по тускло освещённому коридору, я решил полюбопытствовать у археолога:
— Скажи-ка мне, Фёдор, как так вышло, что у вас работает привратница не старше пятнадцати лет отроду?
— Привратница? — не понял он.
— Ну, белокурая бестия, что на нас псов спускала, — кивнул я за плечо.
Несколько мгновений парень усиленно думал, даже снял очки и потёр переносицу.
— А с чего вы решили, что ей пятнадцать?
— А сколько же? На вид не старше.
— Ну, я не знаю точно, но ей уже больше двадцати, — озадаченно глядя на меня, произнёс он.
— Это как? Магией омоложения злоупотребила?
— Такой не бывает, — помотал головой Фёдор. — Но для её возраста это нормально так выглядеть.
— Постой, — от неожиданности я даже остановился. — А тебе сколько лет?
— Тридцать один, — ответил он.
Я несколько мгновений вглядывался в его молодое лицо и непонимающе произнёс:
— В моё время у тебя уже были бы морщины и борода.
— Вы чего там застыли? — пронёсся бас по коридору.
— Уже идём, Ерёма Николаевич! — поспешно откликнулся Фёдор и умоляюще посмотрел на меня.
Я зашагал, всё так же не понимая, как в мире, где нет толком природной маны, такое возможно.
Перед открытой дверью, по-видимому, в рабочий кабинет Шпака, Фёдор обернулся ко мне и неуверенно спросил:
— А до скольки лет в среднем доживали люди в ваше время?
— Смертные-то? Ну, примерно до сорока, кто-то до сорока пяти, но это уже совсем дряхлые старики.
— Понятно, — кивнул он и объяснил: — С тех пор условия жизни в разы улучшились, и сейчас средняя продолжительность жизни около семидесяти.
— Без магии? — изумлённо воскликнул я.
— У нас есть медицина и фармакология.
На этих словах мы зашли в кабинет. Здесь было освещение получше, чем в коридоре. Под потолком висела простенькая люстра, на которой расположились странные, горящие дневным светом стекляшки. И снова — никакой маны.
— Ну, Тютчев, надеюсь, оно того стоит, — усаживаясь в обитое красным бархатом кресло, сказал Шпак и достал из кармана курительную трубку.
Мы подошли к массивному дубовому столу, к которому было приставлено несколько стульев, и уселись. Я понимающе усмехнулся. Стулья для посетителей были до крайности жёсткими и неудобными, дабы всякий, кто решил прийти к хозяину кабинета с просьбой, не расслаблялся и торопился уйти восвояси.