— Где отец Кальво⁈ — прорычал Поликарпо, вцепившись в ворот ночной рубашки мелко крестящегося настоятеля.
— Не… не… — запищал пожилой доминиканец, словно язык его онемел от страха.
— Брось его трясти, камрад, — властно положил руку на плечо соратника Солано. — Он и так едва дышит.
— Не знаю… — выдавил настоятель, судорожно махнув в сторону выбитой взрывом двери. — Убежал туда…
Солано сдвинул брови, взгляд его потемнел.
— Это его покои? — ткнул он пальцем в распахнутую дверь.
— Нет… мои… — захрипел старик. — А его… вон там.
Дрожащий палец указал на соседнюю дверь, едва прикрытую, словно ловушка.
Во дворе монастыря снова бухнул взрыв, а следом донеслись выстрелы и вопли, от которых кровь стыла в жилах.
«А вот и первая кровь», — мелькнуло в голове Солано, и он шагнул в комнату инквизитора.
Так и есть. Письмо отца лежало поверх всех бумаг, раскрытое и разглаженное. Видимо, его читали внимательно и не раз.
«Чёрт! — выругался про себя Солано. — Это моя ошибка. Я пренебрёг конспирацией. Это теперь может дорого стоить мне и моим планам».
— Всех монахов в подвал вместо пленных. И найдите мне этого инквизитора! — проорал он в раскрытую дверь группе бойцов охраны. Скорее срывая злость, чем что-то уточняя в плане.
И пока кечуа соображали, самим им бежать или только передать распоряжение, Солано уселся в кресло следователя и начал читать письмо отца.
«Любопытно… — губы его дрогнули в полуулыбке. — Старик Лопес признаёт, что сын одержим, но предлагает притворяться и активно помогать Карлосу в государственном строительстве. Что же это, как не сделка с дьяволом? Не ожидал я от тебя такого, Карлос Лопес. Не ожидал».
Свернув письмо в трубку, он засунул его за пазуху, а остальные бумаги швырнул в камин. Вскрытый ящик стола блеснул монетами, но Солано уже рылся в папках с письмами — переписка с лимскими чиновниками могла пригодиться, хотя бы даже образцами подписей.
Жилые покои настоятеля были богаче на улов в плане ценностей, но ничтожны с точки зрения полезной информации. Разве что великолепная гитара да неплохая подборка книг по искусству нашла приют в мешках, которые кечуа активно таскали к выходу.
Мародёрка сейчас шла по всему монастырю. Поликарпо лично руководил разборкой типографского пресса и изъятием всего инвентаря. И даже монаха, который работал с типографией, вытащили из подвалов, и теперь он с ужасом узнал, что на неопределённый срок стал пленником язычников.
Разбирал пресс непосредственно разнорабочий университета, озлобленный за своё пленение. А рядом на скамеечке сидели удивлённые происходящим парагвайские гаучо и косились на горько стенающего ректора Фейхоо.