Платье получилось простым, без кружев и жемчуга, но когда Варя примерила его, я ахнула. Батист лежал на ней, как вторая кожа, и в нём она была красива той особенной, тихой красотой, которую не увидишь на столичных балах, но от которой замирает сердце.
— Барышня, — Варя смотрела на себя в старое зеркало, и губы у неё дрожали. — Я похожа на настоящую невесту.
— Ты и есть настоящая невеста, Варя. Самая лучшая. *** А пока вы ждёте следующую главу, рекомендую заглянуть в новинку Полины Никитиной «Его строптивая истинная. Контракт на исцеление»
«Я больше не собираюсь кормить твоё отродье», – заявил отчим моей маме, едва я получила диплом. А затем объявил, что сосватал меня за вдовца, пережившего трёх жён, известного своей жестокостью.
Ну уж нет! Я не собираюсь становиться четвёртой!
Есть лишь один шанс избавиться от опеки отчима: заключить контракт и исцелить от слепоты Рагнара Сторма – бывшего генерала драконов. Он опасен, непредсказуем, лекари и дня не выдерживают в его доме. Чтож, придётся потерпеть, ведь на кону моя жизнь и свобода.
Но что за странный узор проявился на моей руке? И почему у Сторма такой же?
Двор к свадьбе был готов с вечера. Деревенские мужики сколотили длинный стол под открытым небом, застелили его домоткаными скатертями.
Дарья и ещё шесть женщин с утра хозяйничали на кухне, выгнав оттуда изумлённую Варю, которой запретили готовить на собственную свадьбу. Пироги горой, жареный баран на вертеле, квашеная капуста, мочёные яблоки, каша с грибами, блины с мёдом. Запах стоял такой, что я невольно сглотнула.
Я стояла на крыльце в своём лучшем платье и ждала. На мне были мамины серьги, простые серебряные капли, единственное украшение из шкатулки, которое я позволила себе надеть. Остальное берегла. Но сегодня хотелось, чтобы мама была рядом. Хотя бы так.
Варя вышла из дома, и собравшиеся во дворе ахнули. Бабушкин батист сиял на солнце как свежевыпавший снег. Волосы были распущены, единственный раз, как позволял обычай, и убраны венком из тех самых серебристых цветов Лукерьи. На плечах шерстяная шаль, та, что лежала в бабушкином сундуке, пахнувшая лавандой.
Степан ждал у крыльца. Побритый, в новой рубахе, которую Дарья пошила за ночь из остатков хорошего полотна. Он стоял навытяжку, как солдат на параде, и руки его заметно тряслись. Но когда Варя появилась на ступенях, его лицо преобразилось. Страх ушёл. Осталась только любовь, такая открытая и беззаветная, что у меня перехватило дыхание.
Я подошла к ним, неся на деревянном подносе каравай хлеба и солонку. Руки мои тоже дрожали от волнения. Я была посажёной матерью, единственной, кто мог благословить их в этом странном, диком, прекрасном краю, где мы оказались не по своей воле, но остались по собственному выбору.
— Варвара, Степан, — начала я, и голос мой был тихим, но твёрдым. Вокруг стояли люди, десятки лиц, знакомых и не очень. Деревенские, работницы, Егор с сыновьями. Даже Филин спустился из своей башни и стоял поодаль, худой и нескладный, с Пеструхой на плече. — Вы пришли ко мне чужими, а стали родными. Вы не бросили меня, когда весь мир отвернулся. Делили со мной холод, голод и страх. И я могу отплатить вам лишь одним — любовью.
Я протянула им хлеб.
— Примите этот хлеб как знак того, что в вашем доме всегда будет сытно. Эту соль, чтобы жизнь не была пресной. И благословение хозяйки Дерева Первого Сада — единственное, что здесь имеет настоящую цену.
Варя и Степан, взяв каравай за края, откусили по куску. Поцеловались, неловко и робко, как подростки, и по толпе прокатился одобрительный гул.
— А теперь по обычаю! — крикнула Матрона, выступая вперёд. — Пусть жених перенесёт невесту через порог нового дома!
Степан легко подхватил Варю на руки, будто она весила не больше пёрышка. Варя вскрикнула, вцепилась ему в шею, а потом рассмеялась. И этот смех, чистый, звонкий разнёсся над поместьем, как самая лучшая музыка.
Он понёс её к тому самому домику на краю усадьбы, который строил столько недель. Оказалось, он успел его закончить. Стены были крепкие из свежих брёвен, крыша покрыта дранкой, а над дверью Степан вырезал двух петухов, повёрнутых друг к другу, как на старинных вышивках. Рядом с крыльцом Лукерья посадила куст шиповника, который уже выпустил первые бутоны.
Степан перешагнул порог, и дверь за ними закрылась.
Потом был долгий, шумный, весёлый пир. Деревенские пели песни, которых я никогда не слышала, длинные, заунывные, с неожиданными взрывами хохота. Мужики соревновались в борьбе на поясах. Мальчишки Егора бегали между столами, таская пироги. Кто-то достал гармонь, и началась пляска, от которой дрожала земля.
Тихон появился на крыше кухни. Его видела только я. Он сидел, свесив ножки, и улыбался. Рядом с ним, так близко, что их плечи почти соприкасались, сидела Лукерья. Она не была в своём обычном обличье полнотелой румяной женщины. Сейчас она выглядела иначе: моложе, стройнее, с длинными волосами, которые переливались в свете фонарей, как тёмная медь. И на её пальце я заметила тот самый серо-голубой камушек, который Тихон подбрасывал ей под дверь. Только теперь он был вправлен в тонкое колечко из кованого железа.
Я подмигнула им. Тихон покраснел и отвернулся, а Лукерья рассмеялась.
Когда стемнело, гости разошлись по домам, а молодожёны давно скрылись в своём домике, я осталась одна во дворе. Сидела на той самой лавке, которую Степан починил для Вари, и смотрела на звёзды. Они здесь, в Приграничье, горели ярче и ближе, словно мир был меньше, теснее, роднее.
Дом за спиной тихо дышал, в кухне ещё тлели угли. Серебряное дерево у родника мерцало, и его свет ложился на двор нежными, размытыми бликами. Из башни доносилась тихая трель: Пеструха, сойка Филина, пела колыбельную.
Всё было мирно. Всё было так, как я мечтала. Люди вокруг меня обрели свою любовь. Тихон и Лукерья. Варя и Степан. Даже угрюмый Филин, кажется, нашёл покой в своей башне, среди птиц.
А я сидела одна.
Мне было радостно за них. Но под этой радостью, как камень на дне ручья, лежало другое чувство. Тяжёлое, глухое, которое я не позволяла себе называть по имени.
Одиночество.
Я обхватила колени руками. Вечерний воздух пах жасмином и дымом погасших костров. В такие минуты я особенно остро чувствовала пустоту рядом. Не ту, что заполняется работой, книгами или магией. Другую. Ту, что заполняется только присутствием одного-единственного человека.
Я закрыла глаза, и перед внутренним взором встало лицо Михаила. Его серые глаза, его руки поверх моих, когда он учил меня щиту. Его хриплый шёпот: «Просто выпустите». Его тёплое дыхание на моей шее.
Три недели молчания. Ни письма, ни весточки. Где он? Что с ним? Жив ли?
Мамино письмо, прочитанное накануне, жгло память раскалённым клеймом. «Для исцеления Разлома нужна пара. Хозяйка Земли и сильный маг-стихийник. Только вместе. Только двое».
Михаил — стихийник. Земля сама привела его ко мне. Это не может быть совпадением.
Но он не знает. Не знает, что он мне нужен. Он моя вторая половина ключа, без которой замок не откроется. Мужчина, без которого мне холодно даже у горящего камина.
— Приезжай, — прошептала я звёздам. — Пожалуйста, приезжай.
Весточный камень в кармане платья едва ощутимо потеплел. Может быть, случайность. А может быть, далеко отсюда, за лесами и холмами, один человек с серыми глазами поднял голову и подумал обо мне.
Пеструха в башне допела свою колыбельную. Стало тихо. Только ручей пел свою вечную песню, и серебряное дерево тихо звенело на ветру, который приносил откуда-то издалека запах грозы и перемен.
Я встала, отряхнула юбку и пошла в дом. Утром будет много работы. Новый день, новые заботы. Степану с Варей нужно обустроить их гнездо. Филину — достроить вольеры. Деревенским женщинам — дошить заказ. А мне — тренировать щит, проверить защиту, написать отчёт, посадить вторую грядку.
И ждать.
Но, поднимаясь по лестнице, я улыбнулась. Потому что, несмотря на одиночество, несмотря на страх и неизвестность, этот день был счастливым. Мои люди были счастливы. Мой дом был полон радости и любви. И если этого мало для одного вечера, то я не знаю, что такое «много».
А Михаил приедет. Я знала это так же верно, как знала, что завтра взойдёт солнце.