Степан сделал предложение Варе на рассвете. Я об этом не знала. Никто не знал, кроме Тихона, который, конечно, видел всё и потом рассказал мне с такими подробностями, что я поняла: старый домовой подглядывал из-за печной трубы, утирая слёзы бородой.
Они стояли у родника. Степан привёл Варю туда ещё затемно, пока серебряное дерево мерцало в предрассветных сумерках, а вода тихо пела свою бесконечную песню. Он был в чистой рубахе, той самой, которую Варя сама ему вышила красными петухами по вороту, якобы от нечисти, а на самом деле, чтобы он носил её работу у сердца.
— Варя, — сказал он, и голос его, обычно ровный и уверенный, дрогнул. — Я тебе дом строю. Ты знаешь.
— Знаю, — ответила она, и Тихон клялся, что она уже всё поняла, но стояла с каменным лицом, потому что ждала, когда он скажет нужные слова.
— Так вот, — он прокашлялся, — дом без хозяйки просто стены, а я без тебя просто существую.
Он замолчал, покраснел до корней волос и полез в карман. Достал что-то маленькое, зажатое в кулаке. Разжал ладонь, и на ней лежало кольцо, выкованное из старого гвоздя. Того самого, железного, которым мы закрывали бреши в защитной ограде в первые дни. Степан выпрямил его, отковал на огне, отшлифовал до блеска и вправил крошечный осколок кварца, найденный у ручья. Камешек был мутноватым, неправильной формы, но в лучах рассвета вспыхнул тёплым, розовым огнём.
— Выходи за меня, Варвара. Я ничего тебе не могу дать, кроме рук и сердца. Но клянусь, что ни одна тварь из Разлома, ни один чёрт из столицы до тебя не доберётся, пока я жив.
Варя молчала так долго, что Степан побелел. А потом она размахнулась и влепила ему звонкую оплеуху, от которой он пошатнулся.
— Дурак! — выдохнула она сквозь слёзы и бросилась ему на шею. — Три месяца мучил! Я уж думала, до старости ждать буду!
Тихон, пересказывая мне эту сцену, всхлипывал.
— А потом серебряное дерево, хозяюшка, вдруг зазвенело. Будто обрадовалось. Все колокольчики разом. И вода в роднике забурлила, весёлая такая, живая. Земля их приняла. Как пару. Как своих.
Узнала я обо всём за завтраком.
Варя вошла на кухню позже обычного. Я уже сидела за столом, разбирая счета, и подняла голову, чтобы спросить, почему задержалась, но слова застряли в горле.
Она светилась изнутри, как Дерево Первого Сада. Глаза были красными от слёз, но губы улыбались так, что весь мир вокруг неё казался ярче. На безымянном пальце левой руки тускло блестело железное кольцо с кварцем.
— Варя?
Она поставила передо мной кружку чая, села напротив и тихо, как о самом обычном деле, сказала:
— Степан предложение сделал, и я согласилась.
Я вскочила, опрокинув чай, обежала стол и обняла её так крепко, что она ойкнула.
— Наконец-то! — я смеялась и плакала одновременно. — Я думала, вы никогда не решитесь! Он же полгода вокруг тебя кругами ходит, как кот вокруг сметаны!
— Так, я ж его и не торопила, — Варя покраснела, утирая глаза кончиком передника. — Мужик должен сам созреть, как репа. Если дёрнуть раньше — горькая будет.
Мы рассмеялись, и в этот момент в кухню вошёл Степан в чистой рубахе. Тоже красный до ушей. Остановился на пороге, сжимая шапку в руках, и посмотрел на меня так, словно ждал не поздравления, а приговора.
— Барышня, — начал он хрипло. — Я хочу просить вашего благословения. Знаю, мы люди простые, не ровня вам. Но Варя мне дороже жизни. И я клянусь…
— Степан, — перебила я, подходя к нему. — Ты мне не раз жизнь спасал и ей тоже. Какое «не ровня»? Вы моя семья. Единственная настоящая семья, которая у меня есть.
Я положила руки ему на плечи, привстала на цыпочки и поцеловала в лоб, как делают посажёные матери.
— Благословляю. И горе тому, кто встанет между вами.
Степан сглотнул, шмыгнул носом и, забыв про приличия, сгрёб меня в медвежьи объятия, подняв на полфута от пола. Варя ахнула:
— Стёпка, задушишь барышню!
Он поставил меня обратно, смутился ещё больше.
— Простите, барышня. Сил не рассчитал.
— Ничего, — я поправила причёску, чувствуя, как глаза щиплет от непрошеных слёз. — Рёбра целы, а остальное заживёт.
Свадьбу назначили через неделю. Ждать дольше в Приграничье не принято, здесь завтра никому не обещано, и откладывать радость на потом, значит, искушать судьбу.
Новость разлетелась по округе с невероятной скоростью. Я не удивилась бы, если бы узнала, что Тихон нашептал её ветру, а тот разнёс по всем избам. Уже к полудню того же дня у ворот поместья появилась Матрона. Она окинула Варю оценивающим взглядом, пощупала ткань её платья, заглянула в глаза. Потом повернулась ко мне:
— Девка справная. Крепкая. Рожать будет легко. Парень тоже ничего, работящий. Венчание, где думаете проводить?
— Церкви у нас нет, — растерянно ответила я.
— Зачем церковь? — фыркнула старуха. — Здесь, в Приграничье, молодых земля венчает. Поставишь их перед порогом дома, хлеб-соль дашь. Ты хозяйка — тебе и благословлять. А батюшку из Усть-Рубежного потом позовёте, для бумажки.
— А свидетели?
— Будут свидетели, — Матрона ухмыльнулась. — Вся деревня придёт. Уже обсуждают, кто что принесёт. Дарья пироги печёт, Фёкла скатерть новую ткёт. Мужики барана обещали зарезать.
Я опешила. Ещё месяц назад деревенские не хотели ко мне на порог ступить, а теперь готовят свадебный пир.
— Матрона, — тихо спросила я. — Зачем вам это? Мы же чужие.
Старуха посмотрела на меня, и в её выцветших глазах мелькнуло что-то мягкое, почти материнское.
— Не чужие, — сказала она. — Свадьба в поместье — добрый знак. Значит, жизнь возвращается. Значит, не зря мы здесь живём. Значит, земля жива. А если земля жива и мы проживём.
Она развернулась и ушла, громко командуя двум девицам, которые семенили за ней с узлами.
Неделя пролетела в счастливой суете. Дом преобразился. Лукерья вырастила к свадьбе цветы, невиданные в Приграничье, белые с серебристыми прожилками, пахнущие мёдом и первым снегом. Они распустились за одну ночь, ровно накануне, и утром парадная лестница была увита ими, как гирляндой.
Филин, наш новый птичник, почти не выходивший из своей башни, спустился и молча повесил над входной дверью оберег из перьев и ветки рябины. Когда я поблагодарила его, он только хмыкнул:
— Птицы любят свадьбы. Хорошая примета.
Деревенские женщины, которые работали в поместье, приносили подарки. Льняные полотенца, вышитые красными петухами. Горшок с мёдом. Связку сушёных яблок. Мешочек соли, перевязанный лентой, в Приграничье это считалось лучшим пожеланием защиты и достатка.
Я шила Варе подвенечное платье. Своими руками, из бабушкиного батиста, который нашла в сундуках. Ткань была такой тонкой, что просвечивала, как крыло стрекозы, но прочной, как полотно паруса. Я вложила в каждый стежок каплю магии. Не заклинание, а пожелания: пусть не мёрзнет, не болеет, будет счастлива, пусть дети будут здоровы, пусть любовь не остывает.