Дальше мы шли молча. Впервые за всё время пребывания на станции шаги не отдавались таким гулким, будоражащим эхом, скрип песка под ботинками не вызывал ощущения мурашек по коже.
Коридоры больше не слушали нас. Аэтер умолкла, и это молчание было куда более вдохновляющим, чем ее ласковый голос.
— Как думаешь, она нас видит? — тихо спросил Тень, когда мы миновали жилой отсек с сотнями пустых шкафчиков.
— Не знаю, — честно ответил я. — Думаю, да. Просто не может говорить.
— Или делает вид, — добавил Егор из темноты впереди. — Притаилась, тварь. Ждёт, когда мы расслабимся.
Синклер, который плёлся последним, что-то негромко спросил у Тени, и тот принялся терпеливо объяснять механику бонусных баллов, интерфейсов и голосов в голове. Я слушал вполуха.
Перед глазами всё ещё стояла фотография матери в голубом платье. И размытое лицо отца, который на последнем снимке так и не смог сдержать улыбки.
Прости, что не смог вернуться.
Жаль, что она так и не прочитала этих строк.
Но хотя бы я прочитал. И теперь знал, что рожден не по залету от проезжего татаро-монгола. А по любви. И если спустя семь лет заточения здесь отец помнил по маму — значит, она действительно была для него важна.
Странно, но для меня это вдруг тоже оказалось значимым.
То безымянное тело — было ли оно останками Марата?
И что вообще с ним произошло?
Может ли быть такое, что он все-таки сбежал? Может быть, заблудился в рифтах, как я когда-то, но все-таки жив?..
Умом я понимал, что это фантазии. Но что-то внутри меня очень хотело продолжать думать о нем, как о живом.
По-быстрому собрав свои вещи, мы поспешили к выходу.
Когда коридор привел нас к двойным герметичным дверям, они не открылись при нашем приближении. Пришлось искать кнопку аварийного открытия. Наконец, тяжёлые створки разъехались с протяжным скрежетом, впуская внутрь сухой, горячий воздух пустыни.
Я зажмурился.
Снаружи было светло. Слишком светло после полумрака станции. Песок слепил, отражая солнце.
— Ну что, бойцы, — сказал Егор, втягивая ноздрями воздух. — На волю, в пампасы?
— Точно, — улыбнулся я, поправляя на плече мешок с кейсом внутри. Хотя сил на улыбку почти не осталось. Голова кружилась, ноги ватные. Семь дней на голодном пайке давали о себе знать.
Лекса молча сунула мне в руку плитку шоколада.
— Нашла на кухне, — сказала она. — Уже года два, как просроченная, но я вчера откусила кусок и, как видишь, до сих пор жива. Так что ешь!
— Вкусно? — спросил я, разворачивая фольгу.
— Как труха. Но лучше, чем ничего.
Я засунул побелевшую плитку в рот. Горьковато-сладкая масса и правда напоминала труху, но все равно показалась мне жутко вкусной. Наверное, потому что организм наконец-то получил что-то еще, кроме собственных жировых запасов.