Рассказывала она вроде как мне, но слушали ее все. Потому что всех касалось.
— … не знаю, что хотел сделать ты, но, когда мы пришли сюда, у меня сердце чуть через рот не выскочило. Я так боялась, что все сорвется! Если у него все получится, можешь себе представить, какой резонанс это может иметь? Если интеллект Аэтер смог взломать систему, а мой отец в свою очередь сейчас перехватит управление Аэтер, это же будет просто бомба!.. Наверное, мой отец будет просто счастлив заниматься всем этим…
Я вздохнул.
Это и правда было бы фантастически круто.
Я бы даже сказал, что прямо сейчас мы наблюдали отголоски чего-то реально великого и судьбоносного.
Вот только я не был уверен, что цифровой версии Штальмана удастся справится с Аэтер. Но и осуждать Лексу за то, что она в это верила почти как в уже свершившийся факт, я не мог.
В конце концов, своего отца она хотя бы знает. И потому имеет основания ему доверять.
Я же вообще понятия не имел, что собирался загрузить в систему с подачи Марата.
Я посмотрел на черный кейс. Придвинул его к себе.
Мои устало растекающиеся товарищи оживились. Подползли поближе.
Я положил кейс на бок и открыл его.
Внутри лежали тщательно упакованные в пленку съемные носители. Сверху — отдельно, без пленки, лежал еще один. С уже присоединенным проводом.
И конверт.
— Что это?.. — спросил Тень, недоверчиво взглянув на меня.
— Подарок от предыдущего администратора Аэтер, — усмехнулся я и взял конверт.
«Передать Назаровой А., социальный номер…»
Дальше шли много цифр и букв. И как только ему удалось все это запомнить?..
Назарова А.
Моя мать.
Я взял письмо.
Странное чувство. Я держал в руках послание отца, которого никогда не знал, моей матери, которая умерла.
Если вдруг существует какой-то потусторонний мир, надеюсь, они хотя бы там встретились. И все уже обговорили.
Я открыл конверт. В этот момент двери снова ударились друг об друга с таким грохотом, будто пытались кого-то убить.
— Зачем вы открываете это письмо? — возмутился Синклер. — Может быть, у этого человека остались родственники, живые потомки!..
Я кивнул.
— Да. И это — я.
Из конверта мне на колени первым делом вывалилась фотография. Узкая дорожка из трех пожелтевших снимков — типа тех, что делают за минуту в авто кабинках в парках развлечений и моллах.
На фотографиях были двое. Парень со шрамом на щеке, который на последнем снимке не смог сдержать улыбки и шевельнулся, из-за чего лицо получилось размытым. И девушка в голубом платье.
Я даже не знал, что мама когда-то была такой красивой. И что умела так улыбаться.
Глядя на этот снимок, я понял, почему она так и не избавилась от ребенка, хотя это повлекло критическое снижение ее социального рейтинга. И почему чем старше я становился, тем трудней ей было любить меня.