Справа от внутреннего двора стояло несколько деревянных павильонов в классическом стиле, позади которых гудел электрогенератор.
А в глубине внутреннего дворика монастыря теплым желтым цветом светился рифт, узкий и высокий, как пламя свечи. Диаметром в самом широком месте, как мне показалось, он был около полутора метров, в высоту метров пять или шесть. Его поверхность переливалась и колыхалась, мерцая желтым, красноватым, белым и зеленым оттенками.
Вокруг рифта чернела неравномерная клякса мертвой земли. Она значительно отличалась от обычного грунта — идеально гладкая, сухая и растрескавшаяся, больше похожая на расколотый камень. Из трещин поднималось светящееся испарение, собиравшееся в тонкое покрывало рыжего тумана, стелившегося по траве, утоптанным тропинкам, по ступеням и руинам.
А вокруг пустоши сидели монахи. Большинство расположилось вдоль ее внешней границы, но двое стариков устроились почти перед самым рифтом. Их глаза были закрыты, лица абсолютно неподвижны. Казалось, все они дышат в унисон с медленным, едва заметным пульсом пламени рифта.
— Так вот они какие, пять метров пустоши… — пробормотал я, глядя на все эту картину.
Наш проводник остановился, повернулся к нам и принялся что-то объяснять.
— Он говорит, что мы не должны покидать этот квадрат. Только храм, эта часть двора и павильон, который он нам укажет, — вполголоса перевела мне Анна, вслушиваясь в тихую, певучую речь старика. — К рифту можно подходить и смотреть, но нельзя заговаривать с медитирующими монахами и нельзя переступать границу пустоши. Завтра утром великий отец примет нас, и мы сможем поучаствовать в общей медитации, если пожелаем. А сейчас нам нужно идти отдыхать, еду нам принесут внутрь… Так, я, кажется, что-то упустила. Мы что, все вместе жить будем⁈ — ужаснулась она и уже по-китайски обратилась с вопросом к проводнику.
Тот радостно закивал головой и что-то пояснил.
Анна шумно вздохнула.
— Да, мы все будем жить в одной комнате. Кроме «постоянного гостя», который вон, уже счастливо раскланивается с нами. Просто прекрасно!..
— Ну, тебе же уже сказали, что это духовное путешествие, и комфорта тут не предвидится, — хмыкнул я.
— И не говори…
Дэн действительно скрылся в глубине монастыря.
А мы отправились в павильон, который нам выделили. И внутри он оказался не так уж плох. По крайней мере, здесь было чисто, имелся грубый европейский стол с высокими ножками и четыре стула, сделанные из перевернутых желтых бочек с пометкой о химической опасности — в таких же росли местные лимоны. Вдоль стен лежали циновки с длинными узкими мешочками, наполненными сушеными травами, в качестве подушек. Никаких розеток, никаких приборов. Вместо лампы — марево рифта, неровными пятнами проникающее через большие окна без стекол. А в углу дымилась медная курильница, наполняя воздух терпким, древесным ароматом, который перебивал запах пыли и старого дерева.