Хотя… после пассажа о неуловимом Якове вполне могло быть так, что на данный момент в моём положении брыкайся, не брыкайся, а правды при всех неотторжимых правах не добиться в связи со смертью единственного чародея в клане, да и то недоучки. Небоскрёб — это уже очень серьёзно! Даже я, не разбираясь особо в подобных вопросах, прекрасно понимаю, что за один только неосторожный намёк на то, что я могу когда-нибудь потребовать вернуть подобную собственность, проживающие там ныне на правах хозяев воры сделают всё, чтобы стереть саму память не только обо мне, но и об остальных новоявленных Бажовых.
Тем более что не стоит забывать — кто такие чародеи на самом деле! А если там расположился какой-нибудь реально сильный клан, он может смириться с репутационными потерями, подняв руку и на саму Ольгу Васильевну! Просто чтобы обозначить остальным свою решимость и черту, за которую лезть не стоит. И никакая близость к княжеской семье её не защитит, на инцидент могут ещё и прикрыть глаза по политическим соображениям. Ведь опекунша в определённой степени наследница кремлёвского престола, а у нашего властителя есть дети, да и отношения между братом и сестрой вовсе не радужные. Ну а прецеденты насильственного ухода из жизни князей, княгинь и их родственников, хоть и не были такими уж частыми, но имелись, и далеко не всегда это приводило к общественным потрясениям в полисе или даже к суровому наказанию их обидчиков.
Политика, одним словом!
Третье и, наверное, самое важное — то, что Елизавета Всеволодовна назвала соглашением, хотя я бы обозвал сговором! Важен тут вопрос не о чьем-то решении уничтожить всех «Зеленоглазых Бестий», а о нашем выживании! Пофиг на тот факт, что те, кто мог бы просто так приказать избавиться от меня просто из-за страха перед моими предками, уже не у власти! Вопрос в том, единственные ли выжившие той ночью моя мама, Елизавета и её двоюродная сестра? Не случилось ли так, что если, действуя себе во благо, Золотниковы оступились от этого договора, то и другие кланы вполне могли поступить так же?
Четвёртое… было уже личным. Я просто медленно и как-то неуверенно осознавал, что не смогу просто взять и отпустить этого, по сути, чужого мне человека обратно к людям и ныне считавшим её вместе с дочерью, не имевшей ярких признаков Золотниковых, по сути, бесправными животными! При этом я прекрасно понимал, что сам нахожусь на иждивении у опекунши, и мне совсем не нравились тени, то и дело пробегавшие по лицу Ольги Васильевны. Слишком хорошо я изучил этот злой взгляд серо-голубых глаз, появлявшийся всякий раз, когда она по тем или иным причинам собиралась сказать своё веское и необратимое: «Нет!»