При слове «гвардия» в памяти моей, напичканной свежими знаниями, сразу всплыли страницы секретных трудов. Гвардия в правлении несчастного Иоанна Антоновича точно так же отстранила Бирона от регентства, заменив его Анной Леопольдовной, а потом уж преображенцы довершили дело, возведя на престол Елизавету. Не хочу я судьбы Иоанна. Не хочу томиться в Шлиссельбурге, пусть даже и в позолоченной клетке. Эта мысль холодной змеей заползла в душу и застыла там.
Но вот что тревожит особенно, заставляя вновь и вновь возвращаться к роковой развязке в парке: Mama погибла. Papa погиб. Оба в результате заговора. Означает ли это, что история, меняясь в частностях, в деталях, в именах и датах, неизменна по своей сути? Что она, подобно фатальной машине, давит всё на своем пути, и никакие человеческие усилия не в силах вытолкнуть её из колеи? И что меня, моих сестер, и саму Российскую Империю ждёт всё тот же конец — бесславный, ужасный, кровавый?
Но покоряться никому, даже Истории, этой старой карге с лицом Медузы, я не собираюсь. Нет, не собираюсь!
Нужно оказать сопротивленье,
Что б в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними!
И никак иначе!
Шекспир, как всегда, подействовал благотворно. Образование — сила! Оно даёт не только знания, но и оружие — оружие духа, столь необходимое в минуты слабости.
И, отряхнув с себя уныние, я пошёл во дворец. Неспешным, но уверенным шагом, каким, должно быть, шел Гамлет на встречу с тенью отца, дабы получить заветный зарок.
Михайло Васильич принял мою шинель с таким благоговением, будто это была не простая шинель, а императорская мантия. В общем, так оно и было.
— Он здесь, Ваше Императорское Величество, — прошептал Михайло Васильич вполголоса, и в его глазах я увидел глубокое удовлетворение. Сам Император, хоть и малолетний, под его опекой! Он титуловал меня при каждой возможности, вкушая плод власти, хоть и отраженной.
— Где именно? — спросил я, уже предугадывая ответ.
— В кабинете Его Величества… простите, Вашего Величества, — смутился он, поймав мой взгляд.
— Понятно, — кивнул я.
Но сначала я прошёл в свой покой. Нужно было перевести дыхание, собраться с мыслями. Огляделся. Взгляд упал на зеркало в золоченой раме. Я подошел ближе. Что ж, вид… вид приемлемый. Бледен, конечно, глаза слишком большие, в них застыла тень недетской тревоги. Но подбородок упрямый, взгляд прямой. Сойдёт. Сойдёт для начала трудного разговора, который должен был определить если не всё, то очень и очень многое.
В кабинет я прошел не через парадную дверь, а через антресоли. Это первый дебютный ход, и он удался вполне: я мог смотреть на Николая Николаевича сверху вниз, что редко кому удавалось: два метра три сантиметра — попробуй, посмотри на такого исполина сверху вниз. С высоты же антресолей он казался почти обыкновенным человеком, сидящим в кресле, — правда, в кресле моего отца.