Камердинер вздохнул:
— Годы мои не те, Ваше Высочество, там и здесь. Ноги резвость потеряли на долгой дороге.
— Я имею в виду не твои ноги, а усердие господ министров! — осадил я его, чувствуя, как раздражение поднимается со дна души, подобно придонному пузырю. — Я жду их немедленно!
Но Михайло Васильич, видавший на своем веку виды всяких господ, не ушёл, пока не исполнил главный, с его точки зрения, долг. Сначала он подал бадмаевское зелье в хрустальном стакане.
— Время пришло, Ваше Императорское Высочество. Не прогневайтесь, но пить надобно. Без отлагательств.
Пришлось покориться. Зелье это, цвета болотной тины, было препротивным на вкус, отдавало чем-то горьким и аптечным, и эта его отвратительность, странным образом, внушала слабый луч надежды — не может же быть такая концентрированная гадость совсем уж бесполезной!
Коковцев прибыл один, застегнутый на все пуговицы, и внешне бесстрастный, как бухгалтер, подводящий итоги безнадёжно убыточного года. Сазонов, как доложили, куда-то отлучился по своим неотложным иностранным делам. Ну-ну, вертится, как флюгер на ветру европейской политики, где сегодняшний союзник завтра уже потенциальный противник. Или не потенциальный, а самый что ни на есть всамделишный. Кинетический.
— Владимир Николаевич, — начал я, отодвигая стакан, — соблаговолите рассказать, как на сей раз отличился мой дедушка, Великий Князь Николай Николаевич?
Коковцев сделал вид, что разглядывает узор на персидском ковре.
— Мне сложно говорить, Ваше Императорское Высочество… Речь ведь идет о частных суждениях…
— Речь идет о делах государственных, о искрах, которые в наше сухое время могут вызвать пожар невиданных масштабов! — настаивал я, чувствуя, как пафос фразы вступает в диссонанс с моим горизонтальным положением.
— Да, разумеется, — спохватился министр. — Так вот… Великий Князь Николай Николаевич позволил себе замечание… в узком кругу, конечно… но в присутствии австрийской стороны… замечание, не очень, вероятно, уместное… что лишь известная, как он выразился, нерешительность Государя Императора позволяет Австро-Венгрии так нагло и бесцеремонно попирать интересы братской нам Сербии. Но скоро-де, мол, всё изменится к лучшему.
— Что он имел в виду под этим «всё изменится»? — спросил я.
Коковцев покачал головой
— Не знаю, Ваше Высочество. Не берусь судить, что там в голове Великого Князя.
Я попытался пошевелить ногой. Не больно. Но холодно, до костей. Пора убирать лёд.
— Ладно, с этим разберёмся позже. Скажите мне откровенно: он был пьян, Николай Николаевич, когда изрекал свои пророчества?