Вышел, никого не встретив — основная масса обитателей была на парах, на гульках или в залах игровых автоматов. Обычно оживление в общаге наступало после восьми вечера, когда особо одаренные врубали музыку под окнами — с другой стороны здания был небольшой скверик со скамейками и очень старыми мангалами, пеньками и наполовину закопанными в землю шинами, отделенный от остального парка стальным, давно не крашенным решетчатым заборчиком. Туда частенько приходили патрули марковцев и поэтому случались потасовки, иногда с синяками и даже выбитыми зубами — особо упоротых музыкантов забирали в ближайшее отделение милиции до утра, а некоторых даже штрафовали, но почему-то очень редко. Администрации университета вообще было плевать, да и жаловаться особо никто не рисковал. Я предположил, что это было какое-то неписанное правило — юнкеры таким образом тренировались и выполняли какие-то свои планы, а местные любители громкой музыки, костра и песен — отделывались не просто легким испугом, а дальше продолжали выдрачивать всю общагу — у них была отдельная тусовка, в которую не так легко было попасть. Все эти дела и порядки тянулись десятилетиями, чуть ли не со времён постройки самой «марковки» в этом районе. Естественно, качество учебы и выполнения домашних заданий это никак не повышало, поэтому все вменяемые студенты, которым позволяло материальное положение родителей, старались переехать на съемные квартиры.
Выйдя обратно на улицу, я несколько раз вдохнул полной грудью — хотелось выветрить из легких затхлый воздух общаги. Огляделся — напротив другого угла здания виднелась небольшая компания девиц, которые сидели на скамейке, что-то пили из бутылок и громко ржали.
Я двинулся обратно по той же аллее, откуда и пришёл сюда — если идти неспешным шагом, но и не тормозить, можно было дойти минут за сорок или даже чуть меньше — сам парк был огромный по площади.
По пути, двигаясь бодрым шагом и наслаждаясь легким солнышком, теплым ветерком и запахами сирени, я более-менее привёл в порядок основополагающие знания об этом мире, которые стали доступны мне после принятия таблетки возвращения.
‘Значит, здесь всё абсолютно иначе развивалось, чем в моём мире, и это абсолютно закономерно. Что мы имеем:
Первое. Переворот большевиков в октябре семнадцатого года и зарождение Белого Движения. Генерал Корнилов не погиб под Екатеринодаром, а продолжил свой боевой путь, что радикальным образом сказалось на успехах белых войск на юге России. Потом случился мятеж чехословацкого корпуса — главный фактор дальнейшего сопротивления, переворот Колчака, и красных разгромили уже к весне двадцатого года. Верхушка красных частично бежала, частично была уничтожена, но большинство деятелей гуманитарной и технической направленности впоследствии амнистировали и взяли в новую администрацию — того же Семашко, например. А вот с царскими высокопоставленными военными, служившими у красных до самого конца, обошлись жёстко, хотя перебежчиков во время войны было много и они восстанавливались в правах. Много было и прямых белогвардейских агентов, служивших на самых высоких должностях в красных штабах и сыгравших свою роль в поражении РККА. Чекистов и всех изобличенных в сотрудничестве с этим ведомством уничтожали по упрощенной процедуре военно-полевых судов, что в конечном итоге вылилось в такие формы сведения счётов и передела собственности на территории бывшей Совдепии, что адмирал Колчак был вынужден упразднить эти суды в принципе. Права одиозной на тот момент «контрразведки» оставались ещё долгое время чрезвычайно широкими — изредка в газетах её называли «белым ЧК». Основную массу красноармейцев и младшего комсостава сразу амнистировали — кроме иностранных граждан, отправив под надзор местных милицейских властей на пятилетний срок по месту проживания и запретив на этот срок работать в некоторых сферах.