Нет, Шаннер и сам не небесный дух, но это…
Кронпринц смотрел во тьму и чувствовал, как внутри ворочается зверь. Зверю нравилось, что принцесса Аэри не боится крови и смерти. Нравилось, как она смотрела на него там, во тьме старого дома. Нравилось, как она сражалась с его именем на устах. Как внимательно его слушала. Он хотел укутать её крыльями — и не отпускать. Разум отключался, оставались голые инстинкты. Схватить, присвоить, не отпускать.
Чем она его так привлекла? Как вошла под сердце?
Смелостью, безрассудством и тем едва уловимым отчаянным безумием, которое притягивало их друг к другу. Он не солгал ей. Они совпали своими шрамами, своим прошлым, своей болью. Он не хотел знать, что именно скрывает учитель, не хотел думать о том, что она могла перенести.
Он знал о любимом оружии Хелени Мъярг. Кнут, который не оставляет следов. Знал, но доказать ничего не мог, слугам никто не поверит, а на благородных… Она испытывала его редко. Но, видимо, все же испытывала. И при мысли о том, что эта тварь поднимала руку на его женщину, во рту становилось солоно. Ничего. В тот день, когда императрица упадёт со своего пьедестала, она сполна познает всё, что испытывали её жертвы. Милосердие? Что это такое? Нет, он не знал этого слова и вспоминать не собирался. Милосердия не существует для предателей.
Что ещё?
Отец… Отец ничего не сможет ему противопоставить, если он вернет роду бога-покровителя. А Сумрачный Энрис не даст в обиду эту девочку. Не из жалости, разумеется. Какая жалость у богов? Но они уже связаны тысячами нитей. Наверняка Сумрачный не только пробудил дар в Аэри, но и сделал что-то ещё. Что-то, что позволило ему не кануть в небытие, а продержаться ещё капельку.
Мысли перескакивали с одно на другое.
Дел было много, проблем — ещё больше. Но крылья рассудят, у него будет шанс изменить судьбу империи. И судьбу этой девочки, которая попала в сети императорских игр. Аэри. Стальная, непокорная, сильная и уязвимая. Жестокая и сострадательная.
Когда он решил, что Аэри Сорлейн будет его? Он уже не помнил. Но не собирался менять своего решения.
— Проснись и кусайся, птичка! — Раздался над ухом насмешливый голос наставника. — Давай, давай, потом помечтаешь о своей наэ.
— Наэ? — Слово было знакомым, дразнящим, но он никак не мог вспомнить, о чем говорил Сартау.
— Твоя судьба, — коротко и серьезно откликнулся учитель, — ты же помнишь?
Помнит ли он?
О том, как Великий Орхейн, повелитель сущего, спустился на землю разрубил своё сердце пополам, чтобы мужи всех рас, живущие здесь, могли обрести половину своей души. Наэ. Женщину, предназначенную самой жизнью. Конечно, он помнил.