— Не могу. Обессилил, — прохрипел Распутин, действительно, как-то враз утерявший остатки сил.
— Не, ну, не шмондюк ли⁈ — возмутился жандарм. — Спасаем непойми кого, будто приличных кандидатур нет. Ползи, бабский целитель!
Старец ответил умирающим стоном.
Жандарм выругался — почему-то иноязычно — ухватил раненого за ноги и поволок вдоль забора.
— Вы что там за дискуссию устроили? — сердито поинтересовалась дамочка.
— То ли симулирует, то ли помирает, — прокряхтел жандарм, буксируя спасаемого, он не забывал предусмотрительно пригибаться. — И вообще чего-то он чересчур тяжелый.
Баба с пистолетами выругалась — правильно, вполне по-русски и сказала лежащим заговорщикам:
— Господа, если сегодняшнее увлекательное времяпровождение окажется напрасным и старец околеет, я очень расстроюсь. И у меня возникнет мысль вернуться и прострелить князю вторую ногу, а с вами, Митрофаныч, серьезно побеседовать. Есть у меня догадки, что Россия и без вашего черносотенного участия вполне спасется.
— Послушайте, а кто вы вообще такая? — отозвался Пуришкевич.
— Мое имя слишком широко известно в узких кругах, дабы звучать в поганых сырых дворах. Давайте-ка, без имен и официоза. Лучше перетяните Феликсу ляжку, там кровопотеря гарантированно солидная. Шевелитесь, я стрелять не буду.
— Вы удивительно милосердны, — с иронией отозвался думец.
— Не держите зла, Владимир Митрофанович. У меня в планах стояла сугубо гуманитарная акция, могли бы вообще без пальбы обойтись. Но когда в меня стреляют, начинаю нервничать. Объясните князю на будущее. Да, и привет Ирине Александровне непременно передавайте.
— Мадемуазель, зачем вам этот отвратительный мужик? Вы на его фанатичных безмозглых поклонниц ничуть не похожи. Мы могли бы договориться…
— Вот и договаривались бы сразу, а не стреляли сходу…
Старец слушал перебранку, скользил вперед ногами и смотрел в снежное небо. Подол рубахи задрался, голая спина ехала по холоду. Полковник, с виду здоровенный, кровь с молоком, оказался не таким уж могучим, — волок с трудом, явно злился и сопел. Григорий хотел ему сказать, чтобы сапоги не стягивал, но шевельнуть языком силов не имелось.
Участок по мостовой пересекли быстрее, но хребет словно по голым камням тарахтел. Жандарм заволок длинную ношу за угол и в сердцах поинтересовался:
— Слушай, Григорий, вот ты что жрешь? Окаменелость какая-то мамонтовская, а не постный праведник. У меня уж лапы отваливаются.
Рядок возникла баба с пистолетами:
— Откуда эта торжественность траурного шествия? Тебе повременно платят или что?
— Так тяжеленный! Свинцовые кости, не иначе. Да еще сапоги лакированные, скользкие.