Бросила взгляд в конец коридора, где таинственно поблескивало витражное стекло двери, ведущей на свободу.
Могла сбежать! Могла уйти. Но не ушла. Стояла, как наказанная, переминаясь с ноги на ногу, будто кожу резали миллион осколков. Пальцы сами сжали холодную ручку.
Толкнула, понимая, что уже ничего не исправить…
Ястреб сидел на полу у рояля, пил из горла коньяк и смотрел в беснующееся пламя камина. Языки огня ласкали резкий мужской профиль, подсвечивали щетину, создавая легкую видимость мягкости.
Пётр не обернулся, взглядом не коснулся, лишь носом повёл, как зверь, берущий след. И снова дёрнулись его губы, а затем и кадык. Он отвернулся к огню, не произнося ни слова.
– Пётр, – прошептала, пытаясь понять, что делать.
Ну пришла, а дальше? Просить прощения? Но и он, и я сама будем знать, что враньё это…
Ястреб взял кочергу, втолкнул в пламя большое бревно, и в воздухе взорвался миллиард мелких искр. Но поразило меня не это… Губы его растянулись в улыбке, взгляд поднялся вверх, провожая последние пылающие точки, которым суждено стать пеплом. Взгляд упал на побагровевшую обивку кресла, к которому он прижимался.
– Разреши помочь? – сжала пальцы, двигаясь буквально по миллиметру. Он не шелохнулся, продолжая следить за огнём. Вот только мышцы рук стали каменными, пальцы усилили хват горлышка бутылки до белизны костяшек, казалось, и она сейчас рассыплется искрами. А я всё шла. Шаг за шагом…
Сама себя не узнавала. Двигалась, ведомая страхом, запахом зверя, шла на кровь, понимая, что он ранен…
Только вот наслаждалась я не его слабостью, а треснувшей бронёй. Хотелось окунуться во взгляд, искрящийся не холодом, а чем-то тёплым, притягательным.
Проскользила по клавишам рояля, стирая кровавый след, растерла между пальцев, словно хотела убедиться, что в этом мужчине есть что-то человеческое.
Пётр дёрнулся от мягкости звуков, откинул голову, поднимая глаза на меня. В упор, как дуло пистолета, снизу вверх. Смертельно, остро, страшно…
И в них была такая глубина, граничащая с бесконечностью. Огонь то подчеркивал резкость его черт, то сглаживал, являя молодость и прорывающееся любопытство. Он следил за мной, изучал, пытался понять, что задумала.
А я сама не понимала, какого чёрта творю?
Почему дышу, как кролик перед убоем?
Почему покорно опускаюсь на колени, утопая в сладком аромате его парфюма?
– Позволь… – не моргала, выдерживая острый взгляд.
Секунды были бесконечными, долгими, изматывающими. Казалось, между нами искрящееся поле непонимания, взаимных упреков, обиды и нелепого и неуместного интереса. Эта гамма была такой странной, контрастной, ошарашивающей.