– Может, я бы могла чем-то помочь? – решилась спросить его, – посидеть с Егором или же…
– Так почему ты уволилась, Катерина?
Олег резко вскинул голову и задал этот вопрос, которого так боялась. Я даже не знала, что ответить на это. Сейчас все мои мысли и чувства казались такими неуместными, жалкими.
– Я… – начиная нервничать от его ничего не выражающего взгляда, запнулась, – просто мне нужна была смена обстановки. Хотела уделять больше времени дочери…
Я и сама понимала, как нелепо звучат эти слова. Видела, что Олег ни на йоту не верит в мои объяснения. Уголок его губ дернулся, и он покачал головой.
– Ты хотя бы самой себе можешь не врать?
Я опустила глаза, боясь, что он прочтет в них то, что не решилась сказать, прочтет все мои чувства. Ведь он всегда читал меня, словно раскрытую книгу. А затем я вздрогнула от его слов, что произнес следом.
– Ты просто сбежала, Катерина, давай называть вещи своими именами, – его голос был усталым, будто этот разговор его утомил, – а сейчас пришла просто выразить свою жалость? Ведь так?
Я смотрела на него, не в силах ответить хоть что-то. Как объяснить ему, что он прав, но частично. Да, мне жаль, не передать словами, как жаль. Что все это случилось с его семьей, что родители не должны хоронить своих детей… жаль, что меня не было рядом с ним в это время… жаль, что я так поступила… В глазах защипало, и я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.
Олег едва заметно поморщился, вытер губы салфеткой и бросил ее в тарелку.
– Ладно, мне пора на работу, – он встал, кинув деньги на счет, – приятно было пообедать, Катя.
После этого он, не смотря в мою сторону, направился к выходу. Я проводила Олега взглядом, чувствуя, как внутри все покрывается коркой льда. Хотелось кинуться за ним, схватить за плечи и трясти до тех пор, пока он проявит хоть какие-то эмоции. Лишь бы не так…
Но я продолжала сидеть в одиночестве, думая лишь о том, что этот мужчина никогда не покажет мне свою боль. Это слишком личное… а мне туда ход закрыт намертво.
Олег
Когда я выходил из кафе, чувствовал, как внутри меня все полыхает. Не удивлюсь, если и пальто в огне. Каждый нерв звенел от напряжения. Пока шел, сжимал и разжимал кулаки, чтобы справиться с напряжением, ослабить его. Катя, мать ее, Лазарева доконала меня. Сама невинность. Ни дать, ни взять. Смотрит своими этими огромными глазами, лупает длинючими ресницами, а во мне только и желание – прижать к себе, обнять до хруста костей и заставить замолчать. Сам на себя разозлился за это. За то, что это желание во мне. На нее разозлился, за то, что вызывает его. На гребаного официанта разозлился, за то, что мешал. На стейк, за то, что слишком быстро закончился.