Просто Эршанский подумал, что мне будет не совсем комфортно носить вещи покойной Эсмеральды… Мужчиной он был чутким и заботливым и в чем-то даже милым, совсем не таким, каким он показался мне изначально. Радовало меня это неимоверно.
Конечно, кто-то скажет, что за сутки нельзя составить полностью правильное мнение о человеке, но я, пожалуй, возражу. Во-первых, не за сутки — мать в пути задержалась, и мы провели вместе двое. Во-вторых, в пользу герцога говорила память Эсмеральды. В-третьих, моё сердце, конечно глупое и часто совершающее ошибки, в этот раз говорило, что Эршанский, на самом деле, невероятный!
Что же, это оставалось только проверить опытным путем.
Ему я тоже, кажется, нравилась! А особенно мои мелкие фокусы, которые я то и дело ему показывала, буквально заколебала его с этими монетами вчера! Но почему бы и нет, как говорится? Карьера великой фокусницы мне всё равно уже не светила — от одной мысли о том, чтобы покинуть поместье у меня был нервный тик — а донимать «мужа», который любит поговорить о чем-нибудь «этаком» и посмотреть на всякое «этакое» — святое дело!
Я, кстати, была уверена, что у нас всё же что-то получится. Слишком уж он мне нравился. Особенно его улыбка.
И поцелуи, ладно уж!
Сегодня мы ждали его мать, которой сообщили, что я беременна. Снова. И уже завтра я, мол, отбуду в столицу телепортом к лучшим врачам, на сохранение, так сказать. В какую-то элитную больницу, где поразительная охрана, и врачи все на месте высококлассные… Понятно, в общем, не добраться до меня будет.
Это должно было триггернуть мать, так сказать. Подтолкнуть её к моему отравлению.
Служанка её уже шебуршала вокруг меня, наивно полагая, что я всё ещё ее не помню… так и суетилась, так и втиралась в доверие! И ей это «удавалось» — я сразу же позволила ей подойти к себе и стать моей горничной, что девушку невероятно обрадовало.
Ну, да это всё лирика, а вот сейчас…
Дверь медленно открылась, распахнув свои деревянные створки, и в гостиную вошла… Нет, вплыла! — та самая женщина, которую я возненавидела ещё в первую нашу встречу. Мерзкая и противная, с чуть седыми волосами, в шляпке и шикарном платье, с тростью, что стучит по полу…
Шляпки… Эмильен их ненавидит. Они — его сильнейший триггер. Мать, которая променяла сына на шляпки. Бабушка, что убила собственного внука, всегда ходящая в шляпке.
Всем своим видом она демонстрировала, что меня здесь нет, и я — пустое место. Так, что-то лишнее и ненужное, что вскоре исчезнет, и потому даже не достойно внимания!
— Понятия не имею, для чего ты бежал за этой никчёмной девицей через две страны! Она же ничего из себя не представляет! — выплюнула свекровь и, поддерживаемая Эмильеном, села с ахами в кресло, на меня бросив лишь мимолётный, ненавистный взгляд. Я едва сдержала усмешку. Да поняла я уже, что вы меня ненавидите, мамаша! — Ещё и сменил всю прислугу, которая тебе была так верна! Как ты мог, мальчик мой!.. Совсем не жалеешь бедную мать… Чаю мне, и быстро, как там тебя! — махнула она служанке, которая стояла в дверях, но уже через миг поклонилась и пошла на кухню. Рыженькая и простенькая, с веснушками, она невольно вызывала на моём лице улыбку, когда я её видела.